Я, Ангел

Малахова Айгуль

– Ангелина! Какая же ты красавица! – Она заулыбалась. – Проходи… Как давно ты не заходила, – приветливо проговорила она. Всё как прежде. Лишь залёгшие под глазами круги и тонкая сетка морщин выдавали постигшую её беду. Проходя в комнату, я вспомнила: в последний раз была здесь, когда меня пытались изнасиловать. Мысль была не к месту, я невольно поморщилась.

– Лекарствами пахнет, ты уж извини, – поняла это по-своему мама Ксаны. Уходя на кухню, добавила вполголоса:

– Постарайся не травмировать её…

Старая обида нахлынула с новой силой. Едва не задохнувшись от возмущения, я вошла в комнату и… окаменела. Гостиная напоминала больничную палату. Было

очень чисто, пахло лекарствами. Безлико. Так бывает, когда тяжёлая болезнь занимает главное место в жизни семьи. Но не обстановка превратила меня в соляной столп, а то, что лежало на цветастом постельном белье. То, что когда-то в недавнем прошлом было красивой молодой девушкой, а теперь превратилось в живой скелет. Лишь зелёные, ставшие громадными, в половину лица, глаза отдалённо напомнили Ксанку. Тщедушное высохшее тельце стало маленьким, скулы ввалились. Оксана смотрела прямо на меня, но, казалось, не видела. Молчание становилось невыносимым. Кашлянув, я нерешительно произнесла внезапно охрипшим голосом:

– Ксан, привет…

– Ангелина, это ты! – подслеповато щурясь, улыбнулась она иссохшим ртом.

– Да.

Снова повисло неловкое молчание. О чём говорить, я не знала, мысли проносились с сумасшедшей скоростью, оставляя лёгкий шлейф пыли… Идя в эту обитель скорби, я и предположить не могла, что увижу подругу в таком состоянии.

– Включи свет, не видно ничего, – болезненно щурясь в мою сторону и приподнимая голову, попросила Ксана.

– Но ведь… – начала я фразу. Вовремя осеклась, прикусив язык и мысленно обругав себя последними словами. «Но ведь светит яркое солнце» – вот что чуть не ляпнула я. Она слепнет, молнией блеснула догадка.

Покорно щёлкнув выключателем, я встала на самое освещённое место, чтобы Оксана всё видела.

– Хорошенькая, – отводя глаза, без выражения сказала она. – А знаешь, я сегодня самостоятельно села.

В её словах сквозила гордость. Я поняла, что дела совсем плохи, если такая малость кажется достижением.

– Молодец. – Я отчаянно пыталась найти тему для разговора с некогда близкой подругой. Рассказывать о себе было неловко. Вроде как хвастаться тем, что у тебя всё хорошо. Расспрашивать о ней – ещё более болезненная тема.

– А помнишь Вячика? Ромку? – внезапно спросила она, уставившись неподвижным взглядом в белый потолок. Слова застряли в горле, и я смогла лишь кивнуть, забыв о том, что Ксанка не смотрит…

– Погибли они. Оба. Через пару месяцев после того… Ну, ты помнишь. – Она перевела на меня глаза, полные слёз. – Разбились на мотоцикле. Я не стала тогда тебе говорить. Зачем… Знаешь, я ведь любила Вячика… Вот такая дурная, безумная любовь была. Половину головы ему снесло, под КамАЗ влетели. – Словно давясь словами, она вдруг сильно закашлялась. К ней мгновенно метнулась мама с кувшином в руке. Оксану начало тошнить в подставленную ёмкость, страшно, казалось, остатки её тщедушного тельца сейчас перельются в посудину… Побледневшая мама смотрела мимо меня остановившимся взглядом и бормотала:

– Так её ещё никогда не рвало.

Я попятилась к выходу. Как в прошлый раз, спиной, не отрывая взгляда от душераздирающей картины. Мама Оксаны посмотрела на меня с ненавистью.

– Это всё из-за тебя! Так её ещё никогда не рвало! – с гневом и отчаянием выкрикнула она.

Крик подстегнул меня: выскочив в прихожую, торопливо обулась и выскочила из квартиры. Закрывая дверь, услышала тихий Оксанкин голос:

– Мама, при чём здесь Ангелина?

Лицо горело, пока я пулей неслась домой. Несколько дней после посещения больной подруги

на душе было тяжело и муторно. Но… Весна и юность брали своё, жизнь только начиналась, и я уверила себя, что всё придёт в норму. Ксанка обязательно выздоровеет. На пороге был май. Самый сладкий весенний месяц сочной зеленью и яркими красками расцвечивал унылые улицы, повеселевшие после долгой зимы. Решила верить только в лучшее.

…Я прибиралась в квартире, напевая под нос незатейливую песенку очередных «поющих трусов». Был погожий майский день, светило солнце, распускались трепетно-нежные листья на деревьях. Хотелось петь и радоваться жизни. Скоро окончание школы и, несомненно, большое светлое будущее…

Звонок в дверь заливистой трелью прервал мой шедевральный сольный концерт. Не посмотрев в глазок, открыла дверь и остолбенела. На пороге стояли три бывшие одноклассницы, из Ксанкиной школы. Причин ходить в гости ко мне у них не было. Мы стояли и выжидающе смотрели друг на друга. Молчание, становящееся неприличным, прервала одна из девочек, Люда Мясницкая.

– Привет, Ангелина. Ты давно видела Оксану? – спросила она.Ксанка! Что-то наплела про меня? Догадки, одна гадостнее другой, мелькали в голове. Вслух же промямлила:

– Э-э-э, не так давно… В начале апреля, кажется. А что?

Девочки переглянулись между собой. Глядя на меня странными глазами, полными жалости, Люда произнесла:

– Оксана умерла.

– Мама её передала, чтобы ты пришла попрощаться, – тихо и чётко произнесла другая девочка, Света. Но фразы уже не проходили в сознание. Я оглохла от этих негромких слов, ослепла на несколько секунд. Не помню, как закрыла дверь, вошла обратно в комнату. Запнулась о ведро, по полу растеклась огромная лужа. Шлёпая босыми ногами по воде, стала собираться, бестолково тыкаясь по углам и не понимая, что ищу. С трудом нашла юбку, кофточку, натянула в прихожей плащ… В голове была абсолютная пустота.

Возле Ксанкиного тела, лежащего на табуретках, я пыталась убедить себя, что это сон, кошмар, сейчас проснусь и всё закончится. Но пробуждения не было.

Глядя на обезображенное болезнью и смертью лицо, я поняла, что вместе с Ксанкой умерла какая-то часть моей души. Сидя рядом с телом, чувствовала себя маленьким беспомощным зёрнышком, попавшим в безжалостные жернова. Все мы зёрна, а смерть перемалывает наши жизни в муку. Слёз почти не было. Как будто всё внутри покрылось коркой льда. Пыталась выловить в чертах Ксанки родное, близкое и тёплое, но холод сковал мысли и эмоции. Я молчала, мысленно пытаясь попросить прощения у Ксанки. За что? Не знаю. Но чувство вины начинало подтачивать меня изнутри. Оксану похоронили в родном городе Н., на том же кладбище, где были похоронены и мои родители. Мама Ксанки, измученная болезнью и смертью дочери, вскоре продала квартиру и уехала жить в деревню…

Я была на похоронах. Мы с тётей Лидой поехали на машине. Дядя Гена, сокрушённо качая головой, отказался:

– Не могу, Ангелин, извини. Покойников боюсь, – и остался дома с неизменной бутылкой коньяка.

Впервые увидев место, где были похоронены родители, я не испытала ничего. Внутри застыл кусок льда. Не заплакала, не потеряла сознание, молча и спокойно смотрела на отретушированные фотографии родных людей. Только сильно мёрзла, несмотря на жаркое майское солнце.

Примерно через неделю после похорон Ксанки я проснулась посреди ночи от странной ноющей боли. В полудрёме показалось, что это болит зуб, но, открыв глаза, поняла, что эта надсадная боль не во рту. Она перекатывалась по всему телу подобно ртути, ноющая, тянущая.