Xамза

Яшен Камиль Нугманович

Ачил Бабаджан говорил без переводчика, и поэтому слова его доходили до слушателей сразу. Имена спекулянтов вызвали глухой ропот. Послышались выкрики, требовавшие предать суду торговцев. Но заключительные возвышенные слова Бабаджана, вызвавшие аплодисменты, заглушили их.

– А теперь, - сказал Низамеддин Ходжаев, - перед вами выступит наш уважаемый поэт, автор всем вам знакомой песни "Да здравствует Советов власть!" Хамза Ниязи... Он учился в медресе, он работал рабочим на хлопкоочистительном заводе, он открыл в

Коканде школу, в которой дети через три месяца уже умели читать!.. Три года назад он вернулся из Мекки и стал хаджой!.. Два года продолжалось его паломничество!.. Он побывал в разных странах и видел многое!.. И он с нами, с большевиками!..

Он большевик!.. Сам великий аллах указал ему эту дорогу!..

Хамза вышел вперед, приложил обе руки к груди и низко поклонился народу. Все стихло.

– Я прочитаю вам стихи, - сказал Хамза, - которые написал сегодня утром здесь, в старом городе... Это стихи против врагов пролетарской революции, против тех, кто хочет все оставить по-старому, кто не хочет, чтобы жизнь народа изменилась к лучшему, кто видит в революции только средство для новой наживы...

Хамза оглянулся - Шумилов, Ходжаев, Ачил Бабаджан, Степан Соколов смотрели на него уверенно, с надеждой.

Хамза начал:

Да разве так останется навеки,

Да разве мрак останется навеки?!

Вам, жертвам похоти, корысти, злобы,

Блудливым псам, поверить можно ли?

Да разве будущее Туркестана

В руках у вас останется навеки?!

Из тесной клетки вырвавшись на волю,

Мечтать о клетке птица может ли?

Эй вы, тираны, вашу власть сломивший

Пред вами вновь склониться может ли?

И то сказать, вы - хищники, а хищник

Кровавых дел стыдиться может ли?

Не испытавший тяжкой муки рабства

Понять всю сладость воли может ли?

Презренный трус, вздымая кверху знамя,

Стоять на поле брани может ли?

И то сказать: с любимым сердцем слиться

В любви не знавший боли может ли?

Такого еще не знала мечеть Шайхантаур. Пятнадцать тысяч человек (не меньше) захлопали одновременно. Все стоявшие на крышах домов люди хлопали тоже. В стихотворении против врагов революции всех поразили последние две строчки: "...с любимым сердцем слиться в любви не знавший боли может ли?"

И у каждого в душе эти слова отозвались своей памятью, своей неспетой песней.

И правда поэтического переживания, выраженная в словах о любви, сливалась с правдой гражданского чувства... Да разве так действительно останется навеки? Да разве будущее Туркестана действительно будет в руках тех, для кого революция - корысть и нажива?

– Нет! Нет!
– кричали люди, слушавшие Хамзу.
– Так не

должно быть!.. Так не останется!.. Мы не позволим!.. Долой Временное правительство!.. Долой баев и спекулянтов!

Степан Соколов подбежал к Хамзе и крепко обнял его.

– Ну, братишка, так

ты еще не писал! Молодец!

А Низамеддин Ходжаев и Николай Шумилов, подойдя к краю возвышения, запели "Да здравствует Советов власть!" И вся мечеть, все пятнадцать тысяч человек, подхватили песню.

На глаза Хамзы навернулись слезы. Ему хлопали сейчас не только участники митингов в Доме Свободы и Александровском саду-студенты, чиновники, интеллигенция. Ему хлопали рабочие, дехкане, ремесленники весь старый город. Его песню пел народ...

2

В конце октября 1917 года власть буржуазии в Ташкенте была свергнута. Сторонники Временного правительства бежали из города.

Утром 28 октября долгий и протяжный гудок главных железнодорожных мастерских возвестил о победе пролетарской революции в столице Туркестана.

Время завершило свой оборот. Часы истории начали отсчет новой эпохи социалистической.

Четыре человека сидели в комнате - Шумилов, Хамза, Низамеддин Ходжаев и Степан Соколов.

– Стало известным, - говорил Низамеддин Ходжаев, - что в Коканде намечается создание контрреволюционного центра.

Там сейчас оказались все ташкентские друзья Керенского - Мустафа Чокаев, Мухаммаджан Тинчибаев, Мехди Чанишев, Султан Ахмедов, Серкабай Окаев и многие другие... Их цель - провозгласить автономию и отторгнуть бывшее Кокандское ханство от Туркестана и вообще от России...

– Я еду в Коканд!
– вскочил с места Хамза.

– Подожди, не торопись, - посадил его обратно Низамеддин.
– Дело серьезное, надо все как следует обдумать...

– Необходимо знать их намерения, - сказал Шумилов.
– Безусловно, они постараются с помощью духовенства придать автономии ярко выраженный националистический характер.

– Все, кого я назвал - Чокаев, Тинчибаев, Чанишев, - загибал пальцы на руке Низамеддин Ходжаев, - являются членами общества "Шураи Исламия" и, наверное, будут предпринимать попытки создания самостоятельного исламского государства. Этого допустить нельзя.

– Все ясно как божий день, - усмехнулся Соколов, - и долго объяснять ничего не надо. Мы с Хамзой кокандские, и наше место сейчас в Коканде.

– Не все так просто, Степан, - покачал головой Шумилов.
– Обстановка в Коканде очень напряженная. Степень риска надо уменьшить до предела.

– А какой тут риск?
– удивился Соколов.
– Я же говорю - мы кокандские. Я там жил, работал, у меня полгорода знакомых.

Я домой к себе еду... А про Хамзу и говорить нечего.

– Но вся "Шураи Исламия" знает о вашем участии в октябрьских событиях в Ташкенте...

– Ну и что?
– подбоченился Степан.
– Чего нам бояться - кинжала, яда, пули? Я, между прочим, два года на фронте провел - в окопах, под немецкими снарядами. А кто в этой "Шураи Исламии" пороху-то хоть раз в жизни понюхал?