Взгляд
Шрифт:
В ноте, которую нам потом передали, говорилось о том, что «вознамерившись руками цесаревича телесное ущербление произвести» , мы тем самым нарушили дружественные отношения, установившиеся между нашими странами.
А надобно тебе знать, что король этого самого государства был, как и его посол, вспыльчив до крайности, и, вроде цепного кобеля, бросался на любого из-за самой малости. Деду стоило немалых трудов установить с ним хоть сколько-нибудь приличные отношения, и уже с десяток лет гасить миром все пограничные стычки. И теперь такое… К воинственному королю тутже
Я тогда спрятался за занавеской, чтобы послушать его вопли и порадоваться, но принц во время экзекуции не издал ни звука, и потом, хотя и пролежал на животе, не вставая, почти целую неделю, никто не слышал от него ни одной жалобы. А все три названных брата всю неделю простояли на коленях возле его постели, и, когда подходили слуги, скалили зубы на манер их же охотничьих псов, и сами все делали для него, выносили горшки и все такое… Когда они поворачивали его или меняли повязки, Тамариск ругался сквозь стиснутые зубы, а братья рассказывали ему похабные анекдоты, чтобы отвлечь от страданий.
После этого Тамариска стали обыскивать на входе в зал, но это не значит, что он угомонился, и однажды весь прием ел одни сливы с блюда с фруктами, а косточки прятал за манжеты, и в конце быстро, ловко, не меняя выражения лица, обстрелял этими косточками стоящих у входа в зал кирасиров. Они по протоколу не могли шевелиться, и стояли как истуканы, косточки звякали об латы, и никто вообще не мог понять, что происходит. Некоторые гости и члены совета даже стали делать охранительные знаки, потому что думали, что дело здесь не обошлось без нечистой силы. Дед, когда догадался, в чем дело, хохотал до упаду, и тем дал принцу понять разницу между внешней и внутренней политикой. Тамариск усвоил урок и с тех пор бегал от всех межгосударственных дел, как провинившаяся собака от плетки.
Единственное дело, на которое мог бы сгодиться принц, это руководство пограничной службой. Тамариск просил отца отпустить его, но тот не хотел рисковать жизнью единственного наследника, и отказал.
Во дворце же Тамариск тосковал. Морилона и дед пытались развивать его и запирали в одной келье с мудрецами, философами, учеными, поэтами. Они читали Тамариску стихи, трактаты, показывали чудесные превращения веществ. Тамариск из уважения к преклонным годам мудрецов не трогал их, но иногда, когда они особенно надоедали ему, разрывал на части свою рубашку, привязывал мудрецов к стулу, затыкал им кляпом рот, а сам, полуголый, засыпал, свернувшись клубком на каменном полу.
В отчаянии дед однажды вспомнил даже обо мне, хотя до этого несколько лет меня вообще не замечал. Когда я явился в его покои, он оглядел меня с ног до головы и сказал:
– У тебя под носом больше не висят сопли, и вообще ты стал гораздо больше похож на человека, чем раньше. Терезия говорила мне, что ты много читаешь, и даже переписал несколько полуистлевших трудов древних мудрецов. Это так?
– Да, король, – ответил я.
– Не мог бы ты приохотить к чтению принца? – знаешь, это прозвучало почти как просьба. Я был поражен. Я должен был сказать:
– Человек, любящий бешеную скачку и псовую охоту, проводящий все свое время за натаскиванием гончих и соколов, вряд ли потянется к пыльным манускриптам…
Дед явно удивился. Потом разозлился. Но я даже не опустил глаз, и впервые в жизни он заговорил со мной, как с равным.
– Но я тоже люблю псовую охоту, – сказал он. – И в молодости объезжал диких равнинных лошадей. Но я вовсе не чужд книжным премудростям…
– Мудрые говорят, что нет ни одного правила без исключения из него…
– Вот видишь…
– Но они говорят еще, что глуп тот, кто будет ждать, чтобы два листа, падающие друг за другом с одного и того же дерева, упали в одно и то же место.
– И что же мне делать?! – видимо, мои неожиданно умные слова обманули его и он забыл, кто стоит перед ним. – Как же я должен поступить? Самое большее, на что способен принц сейчас – это руководить королевской конюшней. Но ведь государство – не конюшня!
– Подготовьте для него молодых, но умных и серьезных советников, – сказал я совершенно спокойно. Глядя на меня со стороны, можно было подумать, что для меня это совершенно обычное дело – давать советы королю. – Принц упрям, но он будет прислушиваться к советам в делах, в которых ничего не понимает сам.
– Разве можно доверять этим молокососам! – с сердцем воскликнул дед.
И тут опомнился. До него дошло, с кем он разговаривает. Он оглушительно захохотал, чем очень напомнил мне Тамариска, а потом хлопнул меня по плечу с такой силой, что у меня подогнулись колени.
– Ты молодец, сын Терезии, как там тебя зовут! Отныне я поручаю тебе присматривать за принцем. И постарайся вложить в его голову хоть немного своей серьезности. И почаще бывай на свежем воздухе! – он снова захохотал и легонько подтолкнул меня к выходу. Я с размаху врезался в дверь и , наверное, упал бы, если бы один из стражников не поддержал меня…
Альбине хотелось говорить о жизни и смерти, о любви, о зове горячей человеческой крови. Но книжник Раваризен ничего не знал об этих важных предметах. Может быть, знает Тамариск?
– А как ты относишься к принцу теперь? – спрашивала Альбина.
– В каком-то смысле он самый целостный из нас троих и самый рационально устроенный, – отвечал Раваризен. – Он считает мир не просто познаваемым, но полностью лишенным загадок. Все происходящее в мире кажется ему абсолютно целесообразным. И в этом смысле он счастлив.
– А как же загадка смерти?
– Спроси у самого Тамариска, я думаю, ответ позабавит тебя…
– Я бы спросила, но он не говорит со мной. Только улыбается во все зубы…
– С Тамариском надо уметь разговаривать. Так уж и быть, я научу тебя. Это похоже на выездку лошади…
Удивительно, но Раваризен и впрямь научил ее.
– Эй, Принц, скажи, в чем, по-твоему, сущность смерти?
– Какое мне до этого дело, Альбина?
– Тебя что, это действительно не интересует? Но ведь ты тоже умрешь!