Вызов
Шрифт:
Ро стоял, не поднимая глаз, и помалкивал.
– Я о твоей судьбе уже четвёртый год пекусь. Доказываю командованию, что голова у тебя работает, что стоит подыскать ей достойное применение. И чем ты мне отплачиваешь? – резкий подзатыльник заставил кадета качнуться и тут же снова вытянуться по стойке «смирно». – Последний год, Роваджи. Каждому из вас положено не щадить времени и сил. Ты хоть понимаешь, чем грозит Веринтису этот перелом?
Выдержка дала слабину, и Ро оскалился. Плевать он хотел на Верина и его будущее! Как любому полноправному алорцу плевать на судьбу полукровки.
– Его никто не заставлял!
Новая оплеуха оказалась сильней. В ухе зазвенело, загудело, а потом по виску и щеке расползлась колючая
Капитан коротко фыркнул и покачал головой. С гримасой презрения он молчал с десяток ударов сердца, сдерживая упрёки за стиснутыми челюстями. Ро отрешённо пялился в пол, остервенело сжимая кулаки, но хватило его ненадолго – вскинул подбородок, скривил губы и встретил взгляд командира пристальным, бросающим вызов взглядом.
– Наглости тебе не занимать! Поди и смелости. Это хорошо, не бывать трусам в моих казармах. Но второе качество, которое я не потерплю, – неблагодарность. Или забыл, как тебя привели сюда впервые? Рыдающего из-за того, что от мамки оторвали! «Позорище», – сказал мне тогда лейтенант и предложил тебя выпороть. Помнишь, что было тогда? Три дня! Три пекловых дня я приказал не трогать тебя и дать время усвоить порядки. Да я родному сыну такой блажи не позволил бы! А работы в конюшнях? Думаешь, это тебе по заслугам? Когда тебя следовало пороть, я отправлял чистить лошадей, лишь бы ты поменьше мозолил глаза своим недругам. И чтобы синяки хоть иногда успевали сходить! И вот она твоя благодарность?!
Ро продолжил молчать. Командир корпуса и правда обходился с ним мягче ротного и прочих офицеров, но всё равно несправедливо. А подобными речами убивал всякую приязнь в зародыше.
– Каждый алорец посвящает жизнь тому, чтобы стать лучше и вознестись. А такой, как ты, – алорец наполовину, должен прилагать вдвое больше усилий, – не преминул напомнить капитан. – Детство почти кончилось. В армии никто не станет делать поблажек. Если ты всецело не отдашься службе и не научишься простому товариществу – не протянешь и дня. Видит Коллас, я как мог пытался тебя наставлять. Но ты упрям, как дикий осёл! Может выглядишь ты, как алорец, но кровь у тебя дурная. А ты и рад свою дурь выпячивать! Нет чтобы смирению и благодарности поучиться, как остальные, и молить Колласа, чтобы однажды быть принятым за своего.
Подобные упрёки приходилось слышать так часто, что у Ро должен был выработаться иммунитет. Увы. Как он ни пытался отвлечься, отсчитывая минуты, когда же его наконец накажут и пошлют прочь, в груди становилось до боли тесно. И, чтобы отогнать чувство собственной ничтожности, на защиту рассудка становилась рычащая ненависть.
– Ну и что мне с тобой делать? Как ты собираешься искупать вину? – после тирады обличающих слов спросил капитан.
– Пойду в карцер да хоть на неделю и буду каждый день молиться светлому Колласу, прося прощения за то, что родился таким недостойным и обещая больше не порочить избранный им народ, – монотонно выдал кадет.
Дерзость не всегда шипела в нём гадюкой. Порой она дышала степенным хладом, просачиваясь сквозь многократно искалеченное терпение.
– Будь это очередная драка, Роваджи, так бы оно и было. Но Коллас дал тебе недюжинный ум, и мне не нравится, каким образом ты его используешь.
Капитан ткнул указательным пальцем кадету в висок, заставляя того насупиться. Ро ненавидел, когда к нему прикасались, и речь не о материнских объятиях или рукопожатиях. Он терпеть не мог, когда нарушали его и без того эфемерные границы и демонстрировали всю его беспомощность. Слова способны ранить больнее кулаков, но существовала особая форма насилия, более утончённая жестокость, к которой повсеместно прибегали те, кто был наделён властью или просто оказывался сильнее. С синяками и ссадинами Ро не ощущал себя настолько униженным, чем когда его шутливо трепали за щёку или давали щелбанов.
– Сегодня ты убеждаешь соратника прыгнуть с
– Я не виноват, что Верину напекло голову этим вашим Колласом! – ожесточённо, но вполне осознано произнёс Роваджи. – А может ему, как и мне, просто тошно от вашего воспитания!
Капитан замахнулся, но остановился, а потом и вовсе опустил руку.
– Капрал! – выкрикнул он так, что уже через мгновенье в дверь вбежал встревоженный помощник и отсалютовал знак верности ало-класси.
– Да, капитан!
– Сопроводи этого паршивца в карцер, а вечером, перед ужином, на плац.
– Прикажете ротному всыпать ему плетей? – с почтительной осторожностью уточнил капрал.
– Нет. Я сам им займусь, – ответил капитан и посмотрел на воспитанника холодно и угрюмо. – У меня остался всего год, чтобы сделать из него человека.
Ро выдержал его взгляд и молча последовал за конвоиром. Не имея ни малейшего желания видеть это здание и прочие строения корпуса, он смотрел себе под ноги. Сам зашёл в карцер, сам задвинул решётку, лёг на жёсткую нару, уставился в потолок. Стоило вдоволь на спине належаться, потому что потом очень долго не сможет. Вне зависимости от количества и силы ударов будет очень и очень больно. Сначала во время показательной экзекуции, потом долгие дни и ночи, пока кровавые полосы не зарубцуются и лишь спустя пару месяцев перестанут зудеть.
Всё это Ро уже проходил. Тогда он был мал и наивен. Верил в возможное чудо, что всё это не взаправду, что выйдет офицер с блестящими нашивками и отменит жестокий приказ… А потом его секли, и он кричал, изо всех сил стараясь не заплакать, но невозможно было стать взрослее и сильнее вот так внезапно по одному лишь упрямому желанию. Теперь он стал старше и иллюзий не питал. Сначала разденут до пояса, свяжут руки и поднимут к рее, чтобы стоял прямо, практически висел. Потом исполосуют, наложат швы, дадут неделю отлежаться, затем неделю лёгкого труда, а там уже и не посмотрят, что у кадета что-то там болит. Бегай, прыгай, ползай, карабкайся, сражайся, отжимайся, приседай, таскай тяжести, а на уроках сиди прямо по многу часов.
В иной день Роваджи настигло бы чувство кромешной безысходности, но именно сегодня он наконец-то обрёл надежду. Надежду и несвоевременное ликование. Не было у капитана года. Совсем скоро тот, кого с первого дня прозвали Халасатцем, наконец-то вернётся домой.
Дрейф
Халасатская наглость вполне могла состязаться с расчётливостью, но обе уступали жадности.
– Три сардины, – повторил перекупщик на случай, если посетитель не расслышал.
– Сколько? – переспросил Роваджи. Ему хотелось расхохотаться, но сильнее – заехать дельцу по мерзкой физиономии. – Это же золото!
– Ну, да. Червонное. И весом ничего так, – согласился мужчина средних лет, приглаживая промасленную бородку. – А камушки фальшивые. Стекляшки поди.
– Да хрен с камнями! Три сардины за золото? Это грабёж!
Обычно Ро вёл себя скромнее и не срывался на людях, но в эту паршивую лавчонку его привела нужда. Он уже второй день ничего не ел, не считая одной перезрелой груши, а тело болело так, что можно было не мечтать о работе. Расставаться с кулоном не хотелось, и вор расшиб о стену кулак, когда осознал, что придётся. Он рассчитывал выручить серебра, набить живот и отлежаться на постоялом дворе. И при этом ему должно было хватить на то, чтобы убраться из Синебара хоть по реке, хоть в дилижансе. Но, Ликий погуби, три сардины?!