Выстрел в лицо
Шрифт:
— Из-за того, что его ждет?
— Именно.
— Но не настолько жаль, чтобы ему помочь?
— Гвидо, прошу тебя, — поморщился граф.
17
Хотя у Брунетти и было несколько десятилетий, чтобы привыкнуть, к своеобразной деловой этике тестя, он все же был удивлен. Брунетти сделал вид, что снова заинтересовался портретом тучной дамы, но не выдержал и перевел взгляд на графа.
— А если он разорится? — спросил он.
— Видишь ли, Гвидо, — вздохнул граф, — такие люди, как Катальдо, никогда не разоряются. Я сказал, что он понесет громадные
— Я ее и жалею, — признался Брунетти.
— Знаю, — спокойно откликнулся граф. — Но почему? Потому что симпатизируешь ей? Из-за того, что она так много читает? — спросил граф без малейшего намека на сарказм. Он и сам был большим любителем книг, и для него это был совершенно нормальный вопрос.
— Когда Катальдо за мной ухаживал — а именно так это все и выглядело, — он пригласил меня к себе на ужин. И усадили меня не рядом с ним, а рядом с его женой. Она рассказывала мне, что сейчас читает. Совсем как с тобой на нашем приеме. И все время, пока она говорила про «Метаморфозы», меня не покидало чувство, что она страшно одинока. Или страшно несчастна.
— Почему? — спросил Брунетти, удивленный своей собственной реакцией на слова тестя: название книги заставило его вспомнить о лице Франки и о тех метаморфозах, что оно претерпело.
— Ну, во-первых, из-за того, что она так много читает. А во-вторых, из-за ее лица. Из-за этой ее подтяжки люди чего только о ней не думают.
— И что же они думают, как вы полагаете? — спросил Брунетти.
Граф отвернулся к портрету женщины и внимательно на него посмотрел.
— Нам это лицо кажется странным, — сказал он, небрежно махнув рукой в сторону картины, — но в ту эпоху, когда она жила, ее облик, скорее всего, был абсолютно нормальным. Может, она даже считалась привлекательной. Тогда как мы видим в ней только расплывшуюся толстуху с сальной кожей. Не то что женушки многих моих деловых партнеров, — не удержался от колкости граф.
Сам Брунетти видел между ними много общего, но счел за лучшее промолчать.
— В наше время Франку Маринелло осуждают из-за того, как она выглядит, — говорил граф. — То, что она сделала со своим лицом, так странно и необычно, что людям трудно удержаться от комментариев. — Граф умолк.
Брунетти терпеливо ждал.
— Одному богу известно, сколько жен моих приятелей проделывали над собой то же самое: подтягивали глаза, подбородки, даже все лицо сразу, — прикрыв веки, вздохнул граф. Открыв глаза, он посмотрел не на Брунетти, а на портрет. — А Франка… Она делает то же, что и они, разве что идет до конца. И в результате приходит к полнейшему абсурду. — Он взглянул на зятя. — Мне вот что интересно: думают ли женщины, когда обсуждают и осуждают Франку, о себе? Они относятся к ней как к цирковому уродцу, но, может, тем самым пытаются заверить самих себя, что никогда не решатся на подобное? Что их эксперименты над собой не зайдут так далеко?
— Все равно это не объясняет, зачем она это с собой сделала, не так ли? — спросил Брунетти, вспомнив странное лицо Франки, делающее ее похожей чуть ли не на инопланетянку.
—
— Вы так думаете? — удивился Брунетти. С чего это вдруг Франка будет с кем-то делиться такими вещами? Тем более с графиней?
— Разумеется, Донателла в курсе, я не сомневаюсь, — уверенно заявил граф. — Они дружат еще с тех пор, когда Франка училась в университете. У Донателлы есть кузен, который служит священником в тех местах, откуда родом Франка. Которая, в свою очередь, приходится этому кузену дальней родственницей. Он и попросил Донателлу позаботиться о Франке, когда та приехала в Венецию. Она ведь тут никого не знала. И они сразу подружились. — Прежде чем Брунетти успел открыть рот, граф предостерегающе поднял руку. — Только не спрашивай, как это так вышло. Впрочем, Донателла о ней очень высокого мнения. Ты не задумывался, с чего это вдруг на приеме оказался напротив Франки? — с мальчишески озорной улыбкой спросил граф.
Разумеется, задумывался.
— Нет, не особенно, — соврал Брунетти.
— Это все Донателла. Она знает, что Франке не с кем обсуждать прочитанное, как, впрочем, и тебе. Так что, когда я предположил, что вам понравится беседовать друг с другом, она с радостью согласилась посадить вас друг напротив друга.
— Мне и впрямь понравилось.
— Хорошо. Донателла будет рада это слышать.
— А ей понравилось?
— Кому?
— Синьоре Маринелло, — ответил Брунетти. — Ей понравилось со мной беседовать?
Граф как-то странно на него посмотрел — то ли удивившись самому вопросу, то ли тому, что Брунетти назвал ее по фамилии.
— Понятия не имею, — ответил он и, словно устав вдруг обсуждать женщину из плоти и крови, показал рукой на портрет: — Мы с тобой говорили о понятии красоты. Кто-то ведь счел эту женщину достаточно красивой, чтобы написать ее портрет, верно? Или чтобы заплатить художнику, — добавил он.
Брунетти обдумал эту мысль, еще раз взглянул на отвратительную бабу на картине и неохотно признал:
— Наверное.
— Так что то, что сделала с собой Франка, вполне может кому-то прийтись по душе — скорее всего, ей самой. Впрочем, я слышал, что не ей одной, — уже не так весело добавил он. — Ты же знаешь, Гвидо, что у нас за город — он кишит сплетнями.
— Что, уверяют, у нее есть любовник?
Граф кивнул.
— Донателла тут как-то вечером ляпнула кое-что, а когда я попытался узнать, что она имеет в виду, сразу умолкла — сообразила, что сболтнула лишнее. Думаю, тебе такое поведение знакомо — по Паоле, — не удержался от шпильки граф.
— Совершенно не знакомо, — парировал Брунетти. — А что еще про нее говорят? — поколебавшись, спросил он.
— Да ничего. Ты же понимаешь, мне такие вещи обычно не рассказывают.
Брунетти вдруг резко расхотелось обсуждать Франку Маринелло, и он решительно спросил:
— Так о чем вы хотели со мной поговорить?
На лице графа промелькнуло разочарование.
Брунетти видел, что тесть подбирает слова.
— Ни о чем особенном, Гвидо. Мне просто нравится с тобой разговаривать, вот и все. А нам редко выпадает возможность спокойно поболтать — все дела да дела. — Граф смахнул с плеча пылинку и, посмотрев на Брунетти, сказал: — Надеюсь, ты не в обиде?