Высший пилотаж киллера
Шрифт:
Перед телевизором, сонно кивая, сидел мордоворот за сто тридцать килограммов, стриженный очень коротко, в камуфляжной куртке и слаксах. По его виду нетрудно было понять, что телевизор составляет всю его компанию и что его сморило. Я бы оставил его в покое, но мне нужна была информация.
Я вошел и помял руки, подготавливая их.
Он стал поворачиваться, когда я мог его уже уделать. Примерно, хотя и не в полный мах, я это и опробовал. Сначала маваши ногой в голову, потом другой ногой ура-маваши по скуле. Но он был очень здоровым.
Он дернулся вправо и тут же он согнул руку, приготовившись поймать меня там – соображал он от недосыпа и моих ударов не очень. Я тут же боком зашел слева, кулак его так и остался неиспользованным, а я сделал великолепную подсечку правой на возврате под его коленку. Такой подсечкой мог бы сам Стивен Сигал гордиться.
Он грохнулся так, что я даже забеспокоился, не сломал ли он себе что-нибудь. Но он попытался подняться.
Я прыгнул коленом ему на солнечное сплетение, а когда он все-таки почувствовал себя неуютно, заработал обоими кулаками со скорострельностью пулемета по скулам, по лбу – в перчатках мне было не больно – и по шее.
Он отключился через десяток ударов.
Я обыскал его, нашел ключик от наручников, потом и сами наручники и сковал его, пропустив руки под тяжелым офисным креслом старого образца, на котором он смотрел свой телик.
Потом плеснул ему водой в лицо. Пока наливал эту воду в его кружку, я заметил, что электрический кипятильник «Мулинекс» только что выключился, приготовив крутой кипяток для чая или для того, чтобы добывать у угрюмых охранников интересующие меня сведения.
Он вздрогнул, очнулся, уставился на меня. Самочувствие у него было, вероятно, очень скверным. По себе знаю, пару раз приходилось оказываться на его месте. Но он еще и трусил. А это определенно внушало надежду.
Я наклонился к нему очень близко, чтобы он видел мои глаза прямо перед собой, и спросил шепотом:
– Где остальные?
Он разжал слегка разбитые, мокрые от воды губы.
– Не знаю. Кто ты такой, да тебя наши ребята…
Я налил в кружку кипятка, не вставая. Он уже боялся, он понял, что я буду делать.
Тоненькой струйкой, так, чтобы это выглядело наиболее эффектно и чтобы вода остывала, потому что пока в мои намерения не входило причинить ему серьезный вред, я стал лить кипяток ему между ног. Он тоненько заверещал, корчась, стараясь выбраться из-под обжигающей струи.
Он был из негодяев с той стороны, на их совести были жертвоприношения и десятки затерроризированных торгашей.
Теоретически, правда, он мог не участвовать в их банде, но кто же поверит в такую смехотворную гипотезу? Тот, кто здесь служил, обязательно был одним из них. Я в этом сомневался гораздо меньше, чем в том, например, что Земля – круглая.
– Больно, – наконец пожаловался он.
– Пока не скажешь, будет больно, – я снова шептал, словно злодей из фильма ужасов. Как ни странно, это действовало на таких вот обломов.
Он вздрогнул. Шепот не позволял возникнуть
Я снова вылил ему на мошонку кружку кипятку. Уже поближе к интересному органу. И чуть быстрее.
Он зашипел, как кот перед дракой. Подергал наручники, они только сильнее впились ему в кожу.
– Когда этот кипяток кончится, я просто опущу твою мужскую гордость в этот кипятильник и сварю тебе пару яиц.
Он уже трясся. Он понял, в самом деле могу так сделать.
– Нет.
– Да, мальчик. Впрочем, скоро ты будешь не вполне мальчиком…
– Что мне будет, если я скажу?
Я снова приблизил к нему свои глаза. Он пытался сфокусировать зрение то на моем правом зрачке, то на левом. Я смотрел неподвижно, как бы сквозь него. Вообще-то, это один из приемов гипноза.
– Я уйду.
– А я? – он глотнул, поморщился от боли. – Я останусь живым?
– Ты останешься жить, потому что, если солжешь, должен будешь заплатить за ложь.
Он посмотрел, скосив глаза, на кипятильник.
– Месса состоится на стройке, в километре от дома Духовного. Мы там часто служим в последнее время.
– Кто такой Духовный?
– Второй человек у нас.
– После Папы?
Он кивнул.
– Как его зовут?
– Не знаю, у нас все на кличках.
– Какая кличка у тебя?
– Голобый, – он насупился, словно я собирался над ним смеяться, используя свое служебное и прочие превосходства.
Смеяться я не собирался. Через систему кличек можно было многое спрятать, особенно на суде. Поэтому мне было не до смеха.
– А где этот ваш Духовный живет?
– За Пушкином. Там такой будет поворот налево сразу за городом.
И вдруг на руке, странно вывернутой, словно он собирался меня отталкивать, я заметил татуировку. Наклонился, не обращая внимание на его боль, потянул руку на себя. Там была черная звезда с какими-то причиндалами. От этого открытия я даже растерялся немного. Потому что теперь я точно знал, кто такой Духовный. И точно знал, где состоится их месса.
– Слушай, Голобый, а почему вы все время по стройкам шастаете?
– Там ветра нет. И хоронить… концы проще.
Тогда я разозлился. И он это почувствовал. Хотя мгновение назад он колебался, но тут зачастил, стараясь упредить любые мои действия:
– Я не виноват, меня самого втянули, я уже давно хотел признаться…
– Заткнись.
Он задрожал. Теперь он боялся меня по-настоящему. Но мне было все равно. Меня ожидала сложная и ответственная работа. Я лишь подошел и разбил телефон. А пока он доберется до другого – если захочет все-таки поднимать шум, – я буду уже далеко.
После этого я вышел из комнатухи вышибалы и стал подниматься. Я решил уйти так же, как и пришел, не заставляя этого дубаря провожать меня до дверей. Но, перед тем как выйти, я с мальчишеской злобой и обидой сорвал тот плакатик, на котором было про человека.