Высший пилотаж киллера
Шрифт:
– Ты извини, я… – Я не знал, что сказать, и только развел руками, сразу же об этом пожалев, левая рука заныла от боли.
Она повернулась ко мне, чтобы сказать что-то, но вдруг вгляделась, и я заметил в ее глазах испуг.
– Что с вами?
Я изо всех сил бодрячески улыбнулся.
– На сегодня давай на «ты». Нет никакой мочи церемонничать с девушкой за разными деликатесами.
Она хмыкнула, испуг исчез из этих темных, глубоких глаз.
– Ты бесцеремонный?
– Ну, не так чтобы очень, но когда ситуация не подходящая,
– Как сегодня в кабинете Барчука?
– Барчук?
– Ну, это кличка нашего Бокарчука.
Мы вошли в Дом журналистов, конечно, беспрепятственно. Как во всех таких вот творческих учреждениях, рестораны раньше других отделились от администрации и принялись самостоятельно зарабатывать свой нелегкий кусок хлеба с черной икрой.
Этот ресторан мне пару раз указали как место явки. И как ни странно, я к нему привязался, хотя невысокие потолки, не очень тихая музыка и столики человек на шесть, а то и больше, никак не вязались с удобным для незаметного контакта местом.
Но было тут и кое-что хорошее: неплохо делали фирменные блюда, брали не очень ломовые чаевые и быстро обслуживали. Впрочем, с этим, кажется, в Москве везде стало гораздо лучше, чем еще пару лет назад. Кроме того, здесь даже очень напившаяся журналистская братия оказывалась довольно миролюбивой, вежливой, и это было гораздо приятнее, чем высокомерие и внешняя крутизна от слишком быстро нажитого богатства посетителей иных подобных мест.
Клава с интересом оглядывалась, она явно тут не бывала, хотя и работала в информационной, едва ли не журналистской конторе.
– Я вообще мало где бывала, нынче это недешево, – объяснила она.
Сделав заказ, я принялся обсуждать стол. Когда я жил на Кавказе, меня приучили, конечно, к очень обстоятельным разговорам о столе. Это был не просто ритуал, это было что-то культовое. Иногда стол подвергался такому дотошному и подробному изучению, что невесты перед брачной церемонией обижались – частенько им доставалось меньше внимания гостей. Но тут уж ничего не поделаешь, женщины и вправду нечто совсем другое, чем еда.
Отведав каких-то диких по виду салатиков, потом мяса с рисом, а потом еще чего-то, о чем я уже ничего определенного и сказать не мог, я вдруг понял, что не ел целый день. Клава тоже уплетала за обе щеки. Но наступил такой момент, когда мы посмотрели друг на друга и прыснули со смеху.
– Вот так всегда, – проговорил я с набитым ртом, – пришли пировать, а ведем себя как в обычной столовке.
Мы стали есть медленнее.
Потом она выпила немного вина, я старательно подливал ей, хотя сознавал, что веду себя не особенно честно, ведь сам не пил, только в самом начале, когда она боялась того, что я заказал, словно ее могли тут отравить. Решив, что она созрела, я попытался незаметно сосредоточиться.
– У тебя интересная работа, – вместо вопроса я говорил утвердительно. – Через тебя идет вся информация, ты можешь даже, наверное, влиять
– Нет, – она покачала головой. – Решение всегда принимается где-то наверху. Иногда мне кажется, даже не Барчук к этому имеет отношение.
– Не он? Тогда кто же?
– Кто-то, кто смотрит и планирует дальше, чем наш преподобный шеф.
– Ну, мне показалось, что торговля информацией – не такое уж громоздкое дело. В конце концов, это можно вывести даже на автопилот, когда все варится, кипит и приносит доход без чрезмерного наблюдения, нет?
Она аккуратно проглотила остатки жульена.
– Только не у нас. Ведь мы не только информацией торгуем или там какие-то коммерческие замеры делаем на заказ. Очень часто у нас проходит что-то вроде посредничества. Если все получается, могут даже приплатить участникам.
– То есть у вас не чисто информационная среда?
– У нас бизнес-информация, а это значит, что у человека с головой обязательно должны возникнуть какие-то не совсем, – она хихикнула, – платонические к своей работе планы.
– И часто такое бывает?
– Если редко, то, как правило, дело идет на многие миллионы зеленых. А в иные времена – очень часто, чуть не каждую неделю. Но тогда и суммы так себе. – Она снова хмыкнула. – Я бы, конечно, и от таких не отказалась, но для конторы это не настоящие деньги, а крохоборство.
Кажется, я начал понимать, чем они там занимались. Но нелегальное посредничество за черный нал было не той статьей, за которую убивают. Чтобы такие резкие методы вступили в дело, нужно было увязнуть в крупных, на миллионы, суммах или затеять нечто постоянное. А я пока не замечал в Прилипале ни особого богатства, ни слишком накатанной колеи.
– Значит, вы выживаете, как и все остальные?
Она кивнула.
– Надеемся не развалиться, и пока это получается, но не так, чтобы очень. Впрочем, – она торжественно подняла палец вверх, – кое-что получится, например, довольно скоро. Через пару-тройку недель. И тогда…
Я потряс головой, делая вид, что теряю нить разговора.
– Что получится?
– Ну, очередной посреднический заплыв. Пара предыдущих операций были очень успешными, шефам, кажется, удалось выйти на действительно крупного клиента. Если они его удовлетворят, – она снова хихикнула, – то навар будет больше, чем мы заработали за последний год.
– В самом деле?
– Да. Мощный инвестиционный проект фирмачей из Германии, кажется. Две наши работы оказались очень точными, прямо как на Западе, и эти мелкие клиенты вывели на крупную рыбу. Я люблю крупную рыбу, с ней себя иначе ощущаешь.
Мы потанцевали. Потом поговорили о каких-то дурацких фирменных магазинах, в которых я ничего не соображал, но названия которых слышал. Ближе к концу, когда уже и бутылка стала полупустой, и кофе остыл, я сделал вид, что посерьезнел:
– Знаешь, ведь мне с тобой и о деле нужно поговорить.