Высота

Коваленко Марья Сергеевна

— Судя по тому, что я регулярно слышал за стенкой своей комнаты в клубе, ты девочка взрослая, вот и поразмысли.

— Лешка! — Карина возмущенно вскрикнула. — Ну ты и… Неужели здесь?

Парень закашлялся от смеха.

— Детка, пока предел моих мечтаний — это утка! — смех вышел боком и говорить стало сложнее, но Лешка держался. Так даже лучше, то одно, то другое — все отвлекало от собственных невеселых мыслей. — Три года назад. Она со мной тандемом прыгала, а потом еще неделю в кровати скакали. Я, кстати, ее даже запомнил, горячая штучка.

— О

черт! — девушка схватилась за голову. Что-что, а байки о похождениях Ферзя знал весь аэроклуб. Надолго девушки не задерживались, каждый раз уходя со скандалом. — Ты… со своей докторшей?

— Угу… — протянул тот.

— Может ее можно как-то заменить? — сейчас все стало на свои места, и дамочка не казалась такой уж холодной. Видимо крепко ее зацепил этот красавчик, что даже год спустя глаза от ярости сверкают, как у разозленной тигрицы.

— Э, нет, — парень мечтательно вздохнул. — Уж лучше она, чем какой-нибудь ее ревнивый коллега, которому в жизни повезло меньше чем мне.

— Ясно… — только и успела ответить Карина, когда за дверью послышались шаги.

Через секунду она отворилась, и в палату заглянул Кузьмич. Судя по внешнему виду, инструктору в последнее время тоже пришлось не сладко, под глазами залегли тени, а морщины стали еще глубже. Небритый, всклокоченный он больше напоминал Нафаню из детского мультика, а никак не грозного инструктора, которого боялись и уважали ученики всех возрастов.

— Ого, кого я вижу! — немолодой мужчина расплылся в довольной улыбке. — Свет очей моих, Карина!

— И вам здравствуйте, Иван Кузьмич, — краснея, ответила девушка. Судя по реакции, он был уже в курсе ее ухода от Булавина.

— Я смотрю весь аэроклуб свалила какая-то неведомая болезнь, — хмыкнул он, осмотрев осунувшееся лицо бывшей помощницы шефа. — Один другого хуже выглядят, что начальство, что подчиненные. Так что, Леха, опять у тебя выделиться не получилось!

— Ладно, я вас оставлю, — Карина поднялась со стула. Так дико было уходить от них, сроднились за последние месяцы в настоящую семью. Душа болела смотреть и знать, что все кончено.

— Погодь, девочка, я тебя провожу, — спохватился инструктор.

Кирина согласно кивнула, догадываясь, зачем ему это было нужно, но не сбегать же каждый раз, видя любое знакомое лицо. Поцеловав Ферзя в щеку, она вышла. Иван Кузьмич не отставал. Стоило закрыться двери палаты, как он взял девушку за руку и повернул к себе.

— Только не говорите, что я поступила неправильно, — Карина не выдержала первой. От отчаяния на глаза слезы наворачивались. — Пожалуйста.

— Да нет! Девочка, что ты! — старик обнял ее, как дочь, — Как раз из вас двоих только ты и поступила правильно. Поражаюсь, откуда в тебе столько силы воли.

— Как он? — не хотела спрашивать, но себя не обманешь.

— Хуже, чем мы могли надеется, — Кузьмич весело улыбнулся. — Только вчера вышел из запоя. Я когда увидел, во что Булавин превратился, глазам своим не поверил.

— Глеб… — она мгновенно сжалась вся, будто от физической

боли. — Он мне звонил и писал, но я даже прикасаться к телефону боюсь.

— И правильно делаешь. Пусть помучается, а мы засечем, насколько его хватит, — инструктор заговорщицки подмигнул.

— То есть, вы думаете… — Карина даже произнести это боялась, слишком желанно.

— Булавин своего не упустит! Иначе это не Булавин! Запомни это, девочка.

— Не знаю, Иван Кузьмич… Он так верит в свои слова. Вряд ли я так много значу в его жизни, чтобы что-то изменилось.

— Ты значишь гораздо больше, чем думаешь, просто он все держит в себе, — Кузьмич почесал затылок, недолго поразмыслил, но суть своей вчерашней беседы с Булавиным решил не выдавать. Некоторые вещи мужчина должен делать сам. — К себе он всегда был очень суров. Вот и тебя задело…

— Спасибо вам за все, — Карина взяла в руки сухую морщинистую ладонь старика. — Не знаю, как все сложится дальше, особых надежд я не испытываю, но Вас точно мне будет не хватать. Берегите себя… И его.

— Ты себя тоже береги, девочка… — инструктор обнял девушку на прощание.

* * *

Булавин нервно вертел в руках поводок. Голова болела, несмотря на таблетки и контрастный душ. Сегодня, как назло, ни Дольф, ни Кузьмич помогать ему не хотели. Бульдог постоянно вертелся, будто само наличие поводка его оскорбляло, а инструктор застрял в больнице дольше обещанного.

Ко всему прочему добавилась еще и жара. За двадцать минут ожидания он упарился так, что возненавидел собственный галстук и пиджак. Глеб уже готов был вернуться в прохладный салон машины, когда из дверей больницы вышла девушка.

Сердце в груди екнуло и забилось быстрей. Ошибки быть не могло, это Карина.

Пока он раздумывал, криволапый бульдог изо всех сил дернул поводок и, чуть не вывихнув ему руку, ринулся в сторону девушки. Радостный собачий лай был слышен, наверняка, за несколько кварталов, и только хозяин пса остался на месте, не в силах сделать даже шаг. Очарованно смотрел, как Карина обнимает и чешет его пса, незаметно утирая слезы, как бешено радуется Дольф, облизывая руки, лицо и все, до чего может дотянуться.

— Карина, — он все-таки ее окликнул.

Получилось тихо, хрипло, словно не своим голосом, но она услышала. Волнение, страх и тоска — все разом отразилось в зеленых глазах. Еще секунда, и он бы сорвался, наплевав на собственное мнение, в котором так старательно убеждал себя все эти дни. Вот она, его женщина, похудевшая, изможденная, с заплаканными глазами, такая родная и такая… любимая…

Ноги сами понесли навстречу. Поздно. Она сбежала и в этот раз. Вначале медленно, затем все быстрее, цепляясь острыми каблучками за плитку, натыкаясь на прохожих, бежала от него и собственной несбыточной мечты. Даже секунда промедления опасна, ведь так сладок соблазн вернуться в мир, где можно засыпать и просыпаться рядом, обнимать и целовать, видеть каждый день и не надеяться на большее. Нет.