Вышка
Шрифт:
Я поднял обломок. Смотрел на него — и он становился красным пятном…
В караулке делили добычу. Мне сказали «молодец», дали пачку сигарет, усадили за стол. На столе стояла бутылка «Столичной», вокруг жирно блестели тугие кольца колбасы; пестрела горка конфет «А ну-ка, отними!», лежали пачки чая и сигареты.
Вокруг шумели, смеялись; громкие голоса стучали по голове:
— Ка-ак я ему ддал!.. А Каюм подбегает, прикладом того длинного тресь!.. Га-га-га!.. Сикуха визжит, я ее вот так вот
— А ты чего стесняешься? — Толкнул меня Кучеров. — На. — Отломил и сунул в руку кусище колбасы, придвинул хлеб.
Я откусывал колбасу и никак не мог проглотить тугой комок, вставший в горле.
— Плеснуть ему чуть-чуть? — спросил рыжий ефрейтор Дягилев, булькая в кружки.
— Не положено ему, — запротестовал Каюмов. — Нам кто наливал, когда мы молодыми были? — Отрыгнул сытно.
— Да ладно, он заслужил, — возразил Дягилев и через стол протянул мне кружку. На ее белом боку горел красный отпечаток пальца. Губная помада, наверное…
Водка запылала во мне, горячим туманом окатило голову — голоса стали как-то глуше и мягче… Теперь я откусывал колбасу большими кусками.
Уходя на пост, сунул в карман горсть конфет.
Вечером сел в машину и услышал из-за решетки:
— Зинур, ты?
В полутьме поблескивали глаза Журавлева. Рядом кашлял Пашка, — тот, что просил тогда кинуть письмо. Лица их выступили из темноты, расчерченные тенью решетки.
— Закуривай, — просипел Пашка, и между прутьями показалась сигарета.
Я протянул было руку, но… вспомнил, что на этот раз курево у меня есть.
— Есть у меня, спасибо.
— А ты моих попробуй, — настаивал Пашка. — Из жиганского портсигара!
Я взял сигарету из «жиганского портсигара», потом вытащил из кармана оставшиеся конфеты.
— Угощайтесь.
— Ого! Шоколадные, — уважительно произнес Пашка, причмокивая. — У-уу!
— Себе-то оставил? — спросил Журавлев, разглядывая обертку. — «А ну-ка, отними»… Хорошие конфеты.
— Да, хорошие, — сказал я, глядя, как проплывают в темноте огни города.
Когда на съеме сажали зэков в машины, сквозь решетку одной просунулись руки, и голос, срывающийся, закричал проходившему мимо Кучерову:
— Я тебе, мрразь, вот этими вот руками череп разломаю и мозги выскребать буду!
Начкар споткнулся и заспешил в кабину. Я обошел фургон с другой стороны, сжал в кармане пачку «Примы», которую получил при дележе, и ехал так долго. А когда показались огоньки зоны, вытащил помятую пачку.
— Санек, возьми.
— Зачем ты?.. Тебе и завтра, говоришь, на жилую.
— Есть у меня, возьми… Ну что еще?
Уезжали дембеля. Уехали Каюмов, Дягилев, Очиров… Один Морев бродил по батальону, изнывал — комбат грозился отпустить в
«Гражданские» с чемоданами в руках выходили из каптерки и шли по казарме, сверкая улыбками и как-то по-особенному смотря по сторонам: приглашая порадоваться вместе с ними и одновременно обводя глазами стены, койки, табуреты, шинели на вешалке… Одни весело кричали оставшимся: «Вешайтесь», другие кивали на прощанье, третьи летели, никого не замечая.
Я мыл лестницу, когда сержант Войтов, мой командир, спускался по ней с чемоданом.
— Ну что? — остановился надо мной. Я, подняв голову, смотрел на него снизу.
— Прощай… брат. — Рука его шевельнулась в кармане пушистой шинели, но у меня руки были мокрые — и рукопожатия не произошло. — Давай, счастливо оставаться.
И он, обойдя стоящее на ступеньке ведро, начал спускаться дальше. Я смотрел ему вслед, и с тряпки в руке текла на лестницу грязная вода.
Все эти дни мы, весенний призыв, или короче Май-83, ждали прибытия «осенников». Их ждали со дня на день, ждали с какой-то трепетной, подталкивающей время от времени радостью.
И вот они.
Только что с учебки. Вот они, стоят, не шелохнутся; напряженным таким строем застыли они на левом фланге. Сейчас их раскидают по взводам… Если в наш взвод попадет человек семь или хотя бы шесть, нет, лучше семь, то я стану во вторую шеренгу. Я займу нижнюю койку. Я больше не возьму тряпку, я…
— Палихин, Дисгачев, Уртабаев, Еремин — первый взвод, — медленно читает Вайсбард. — Иванцов, Хабибулин, Остапенко…
Еще… еще… еще!..
Девять новобранцев прошли с левого фланга к нашему взводу. Взвод зашевелился, впуская их в себя.
Я сделал шаг назад!
Перед глазами — затылок. Сквозь отрастающие волосы просвечивает розовая кожа, и — розовые уши с пушком по краям.
Кто-то из второй — нашей! — шеренги уже дергал новоприбывших за новенькие ремни, слышится шепот:
«У-уу! А ну, подтяни!» Стоящий рядом Замятин, отслуживший полтора года, носком сапога стукнул стоящего впереди по ноге:
— Сколько тебе служить?
— Два года, — не поворачивая головы, прошептал тот.
— Что?! Сколько, сколько?!
— Два года.
— Да ты что! Шутишь? Может, я ослышался по старости, повтори.
— Два года.
— Ой-е-ей! Милый ты мой… Да как же это ты…
— Вольно! — командует замполит.
Правая нога впередистоящего чуть дрогнула — и тут же замятинский сапог стукнул по ней опять:
— Смирно, чека!
— Ведь команда «вольно» была, — шепотом возмущается тот.
— Тебе «вольно» еще до-олго не будет. Понял-да?
Вайсбард достал из кармана кителя платок, неторопливо, с удовольствием высморкался. Крякнул даже.