Вышка
Шрифт:
Спросивший повернулся к нему, блеснув белками:
— Воин?
Тот искоса глянул на меня и отвернулся. Глаза ушли в темноту. Там послышался приглушенный шум, иногда долетали голоса:
— Я тебе говорю, это не первый взвод…
— Да я ж, дело прошлое, видел этого, как его… Войтова.
— Так его же перевели…
Вот и город.
Проезжали по белым пустынным улицам. Иногда попадались торопливо идущие люди — первый ряд припадал к решетке, поблескивали внимательные глаза. Задние ряды вытягивали шеи.
Круглая,
Тот, что спрашивал чай, приподнялся и, просовывая рот сквозь прутья, громко крикнул:
— Ж… пока-жи!
Задние сразу привстали, загоготали, будто и в самом деле надеялись, что толстуха выполнит просьбу. А та стояла и ошалело глядела вслед машине. За решеткой цокали языками, оживленно говорили…
Потом машина остановилась. Постояла и тронулась дальше — мы въезжали в открытые ворота с запрокинутым в небо шлагбаумом. От ворот в обе стороны разбегалась густая колючая проволока. А через равные промежутки виднелись деревянные вышки, припорошенные снегом. У ворот синел вагончик.
Мимо проплывали снежные бугры, на верхушках их снег ополз, и на белом ярко краснели кирпичи. Потом проплыли траншеи, тоже полузасыпанные снегом. Остановились возле четырехэтажного здания с пустыми окнами.
Напарник лег животом на борт и спрыгнул вниз. Я последовал его примеру. С других машин тоже спрыгивали, бряцая автоматами.
— Давай по постам! — крикнул пухлолицый сержант.
Я должен был идти подменным, поэтому вместе с другими подменными пошел в синий вагончик — караульное помещение.
Внутри вагончика чернела железная печка, рядом лежали желтые куски досок с белыми обломанными краями. Дощатый стол. Лавки. Маленькое оконце, а в нем — большое багровое солнце.
— Применение оружия знаешь? — спросил меня Войтов, выкладывая на стол пачку чая, целлофановый кулек с конфетами…
Оказывается, я все помнил.
— Молодец! Только после окрика «Стой, стрелять буду!» нужно сначала выстрелить в воздух, а потом уже — в него… — На, — протянул конфету.
Подошло время смены часовых.
Вышли во двор. С треском зарядили автоматы, выслушали приказ и захрустели по снегу вдоль колючки. Мой пост находился у того самого здания с черными окнами.
Я менял Морева. Поставил ногу на первую ступень, но — он уж спускался вниз, не глядя на меня.
— Принять пост, — сказал Войтов.
— Товарищ сержант, рядовой Лауров пост принял! — Я проговорил это торопливо. Войтов уже уходил.
Я остался один. Вышка была низкая, здание нависало надо мной. Прямо от нее начинался первый ряд запретки, последний, третий подходил к самому зданию. На объекте — ни души. Только из черных кривых труб, торчащих из стен, выбегал дымок. На стенах повыше труб темнели широкие пятна… Ветер накатывал, и дым начинал метаться. Солнце то проступало, то снова уходило…
Неожиданно в окне
Он спрыгнул на снег, встал и, отряхиваясь, пошел прямо на запретку. Уши его шапки были опущены, между ними темнел треугольник лица. На треугольнике матово блестели белки глаз.
Он остановился в двух шагах от проволоки. Постукивая сапогом о сапог и пряча пальцы в рукавах фуфайки, сверкнул золотыми коронками — сквозь тугой воздух донеслось:
— Командир!.. Много еще тебе осталось?..
— Полтора года, — ответил я, чувствуя, как в ладонь сквозь рукавицу врезается ремень автомата.
— Так ты весной только пришел? — Обведенные синевой глаза его смотрели с сочувствием.
— Весной. Точнее, летом уже.
— А сам откуда?
Я сказал.
— О-о! Был я там в семьдесят пятом году на тюрьме. Нас тогда на Мангышлак волокли этапом, — радостно говорил зэк. Потом он помолчал и спросил: — А когда у вас смена?
— Через час. — В глазах закачалось, ярко промелькнуло: синий вагончик, тропа наряда, соседняя вышка… Никого!
Выдохнул, чувствуя гулкие удары в груди… Ведь и не заметил бы, как начкар или собаковод оказались бы под вышкой… Глянул на зэка и… замер.
Он отходил к зданию спиной, вытягивая шею и глядя куда-то мимо меня… И тут справа пролетело что-то темное, ударилось об верхнюю проволоку — густо посыпался снег, сверкая на солнце. Зэк в два прыжка очутился там, куда упало это темное, и выхватил из сугроба тугой мешок. В окне третьего этажа показался другой зэк, без шапки, переломился на подоконнике, крича:
— Сюда, Колек! Наворачивай!
Зэк с мешочком подбежал к стене, размахнулся… Мелькнули наверху длинные руки, поймали мешочек — и скрылись. Кидавший прыгнул в окно, из которого появился.
И опять тишина. Только неслышно дымят снегом верхушки сугробов, над крышей мечется белое месиво… Ни души вокруг.
Пальцы ног начинало пощипывать, я застучал одеревеневшими сапогами об столб в углу вышки, отворачиваясь, чтобы ветер не резал налитое тяжестью лицо…
На тропе наряда вдруг показалась фигура в черном полушубке, рядом бодро семенила собака, она нюхала снег, крутила головой… Шел собаковод, калмык с белым тугим лицом, разрезанным щелками глаз.
Он поставил ногу на первую ступень и вопрошающе посмотрел снизу.
— Товарищ ефрейтор, за время несения боевой службы никаких происшествий не случилось, часовой четвертого…
— Ты! Сын! — полоснув меня глазами, перебил он доклад. — Ты что, на службу х… забил? Я отвердел.
— Почему не доложил, что на твоем посту — переброс?..
Я смотрел на барахтающуюся в снегу овчарку, молчал.
— Нюх потерял? Ладно, сегодня в батальоне — все полы твои!
Повернулся и зашагал обратно. Овчарка, покачивая упругими боками, весело бежала рядом.