Выше стен
Шрифт:
***
В арендованном офисе толпа приезжих — они что-то каркают на непонятном языке, пялятся на меня как на пришельца или больного и вежливо сторонятся. Абстрагируюсь от внешних раздражителей, выслушиваю сказку о перспективах головокружительного карьерного роста, подписываю договор, получаю зеленую куртку с логотипом службы доставки и огромную прямоугольную термосумку.
Еще полдня я наматываю километры по городу и терплю снисходительные взгляды
Давлю окурок грязной подошвой, дую на замерзшие пальцы, хватаюсь за лямки и продолжаю путь.
Я в дерьме, потому что отец обещал другое будущее. Из-за него я ни черта не умею и застигнут врасплох обстоятельствами. Будь проклят этот гребаный урод…
В перерыве удается тайком подключить телефон к розетке возле офиса, но я не пользуюсь им — экономлю заряд на вечер.
Доставляю последние заказы, сдаю нервному менеджеру квитанции и чеки и, смачно послав его про себя в пеший эротический, отваливаю. Смена окончена.
Я трясусь в час пик в переполненном автобусе, а снаружи проплывают серые фасады зданий, серые лица прохожих и серые лужи. Разговоры попутчиков о тяжелой жизни, лязг и рычание мотора сливаются в монотонный шум, но мне не к чему подрубить наушники, чтобы заткнуть уши.
Дома ждет бардак, пустой размороженный холодильник, темные углы и одинокий долгий вечер — мать предпочла сбежать с тонущего корабля. Ей пофиг на меня, но злости нет — сменилась апатией. Сегодня я слишком вымотан и желаю только одного: без происшествий добраться до дивана, как можно скорее уснуть и забыть, что никому в этом мире на хрен не сдался.
В памяти всплывают огромные испуганные глаза дурочки в момент, когда я был сверху, и я ощущаю в руках предательскую слабость. До хруста сжимаю в кулаке поручень, но слабость никуда не девается.
— Сука, придурок конченый… — Упираюсь лбом в дребезжащее стекло и тяжело вздыхаю. — Какого хрена ты творишь…
Да, признаю: мне ее жалко.
Это изрядно усложняет поставленную задачу, но не отменяет ее.
Надо отдохнуть, и мозги заработают правильно. А эмоции я выключу — я умею ими управлять.
Старый микрорайон на отшибе поливает гадкий мелкий дождь.
Покидаю загазованный салон, набрасываю капюшон и по бурой листве чешу прочь от остановки. С проводов срываются ошалелые птицы, сбиваются в стаю и, хрипя, зловеще кружатся над крышами.
Призрачная надежда, что мать все же одумалась — заняла денег, оплатила счета и вернулась домой, — тут же гаснет: окна нашей убогой квартиры по-прежнему темны, во дворе ни души.
Но на сломанной лавке у подъезда я замечаю одинокую сгорбленную фигуру, напрягаю зрение и ошарашенно выдыхаю. «Папина радость»…
Как по наитию, она оборачивается, смотрит в мою сторону, и черные губы разъезжаются в невменяемой улыбке.
Я не готов к такому повороту —
Дурочка резво вскакивает, поднимая фонтаны мутных брызг, прямо по лужам бежит ко мне и виснет на шее. Едва не падаю и отстраняюсь, но она мертвой хваткой сжимает мои плечи.
— Привет, Святик! — Из ее рта вырываются облачка пара, по щекам катятся черные слезы, зубы стучат. Точно так же ко мне липнул дезориентированный испуганный котенок, когда я за пазухой тащил его домой. — Где ты был? Почему не пришел на занятия? Я так тебя ждала, везде искала!
— На работе. Ты тут какими судьбами? — выдавливаю я.
— Хочу помочь. Принесла кое-что очень нужное. Для тебя.
Она снимает рюкзак, долго роется в нем, загадочно улыбается и выгребает из его темного нутра… наличку. Две толстые пачки пятитысячных банкнот с трудом умещаются в ее мокрых ладонях.
18 (Святослав)
Я так задолбался, что не могу уловить суть немой сцены.
Дурочка держит в худых руках гребаный миллион, и таких денег, даже работая в поте лица, поднять она не могла никак…
И тут меня молнией сражают озарение и дикая головная боль: налик явно из сейфа папаши.
Он настолько расслабился, что перестал его закрывать — теперь у них настоящая семья, все строится на доверии, бла-бла-бла.
«Папина радость» воспользовалась ситуацией, умыкнула деньги и притащила их мне. Но зачем?
«Что же ты делаешь, дура?..» — я мысленно матерюсь и в ступоре смотрю в ее расфокусированные глаза. В них плещется обожание и такая преданность, что вконец становится дурно. Кажется, я перестарался и она на самом деле на мне помешалась.
— Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет? — Хочется схватить ее за грудки и как следует встряхнуть, чтобы вернуть в сознание, но она только беззаботно пожимает плечами:
— Мама убьет, потому что я сбежала из дома, не взяв телефон. Но такое уже случалось. Я повинюсь, и меня простят.
— Я про деньги! — рявкаю я, и ее черная губа кривится от обиды.
— Они все равно лежат без дела, и лучше потратить их так! — Дурочка настойчиво сует пачки мне в руки, и я по инерции крепко сжимаю их. — Вот. Я знаю, что ты нуждаешься. Заплати ЖЭКу. Купи себе красивую одежду — ты достоин только дорогих вещей. Пусть у тебя все будет хорошо.
Глаза обжигает, словно в них попала пыль, но я стараюсь мыслить связно.
Как бы лояльно к ней ни относился папаша, такого проявления заботы о хахале он точно не поймет.
Это залет.
Черт, это кража, за такое надолго сажают! Дурочка по собственной инициативе вбила в крышку своего гроба огромный надежный гвоздь.
Она быстро прячет руки в карманы некогда моего пальто, а деньги остаются в моих руках. Невменяемая девочка вверяет мне жизнь, и только от меня зависит ее будущее.