Вырванное сердце
Шрифт:
– Как хорошо, дохтур, что я вас поймала, а то ведь вас к нам не дозовёшься.
Носков попытался высвободить руку, но хватка Митрофановны была как у бультерьера.
«Вот ведь повисла на мне старая колода. Жаль, что нельзя дать сейчас тебе подсечку, чтобы ты своей отвисшей задницей шлёпнулась в эту проклятую лужу. Чего доброго, меня с этой рухлядью знакомые увидят. А если сфотографируют?! Беда. Потом могут выложить в соцсетях с какой-нибудь гнусной надписью. “Подражатели Пугачёвой и Галкина”, например, или “Гендрофилы атакуют”. Зря я послушался и пешком
— Мы ведь люди бедные, денег дать врачу не можем, – продолжала между тем обрабатывать его старая липучка.
– При чём тут это? – возмутился Носков – Есть же порядок. У меня сегодня почти двадцать вызовов на участке. Двадцать!
– Ух ты! Это если каждый по сто рупчиков за визит накинет, то… О-о-о! – начала калькулировать в голове практичная старушка.
Носков понял, что для него легче будет сходить с визитом к её больной, чем избавиться от этой скандальной деревенщины. Вздохнув, он стал переводить вцепившуюся Митрофановну через лужу, ступая своими дорогими ботинками в грязную и холодную воду.
В довершение ко всему Эдуарда окончательно добила идущая ему навстречу красивая девушка, которая с очаровательной улыбкой наблюдала за его неуклюжим выполнением «сыновнего долга». Несмотря на свою небольшую практику, Носков уже успел понять, что самые тяжелые пациенты – это как раз пожилые женщины, пенсионерки. У них всегда букет хронических болезней. Они настырны, требовательны, все знают лучше любого доктора и вдобавок бедны, как церковные мыши. От них молодому терапевту не было никакого прока. Они только любили жаловаться во все инстанции на своего врача, обвиняя его в недостатке внимания и профессионализма. А их этот соевый шоколад, которым они пытаются отблагодарить его с маниакальной настойчивостью палача! Другое дело, молодые девушки: прослушивая их стетоскопом, даже от последней нищенки можно было получить хотя бы эстетическое удовольствие. А осмотр этих старых жабьих тел всегда вызывал у Эдуарда приступ тошноты и брезгливости.
Вот и сейчас его под конвоем вели к новым испытаниям, проверяя на крепость клятву Гиппократа. Уже подходя к дому, устав тащить тяжелый «прицеп», Носков возмутился, надеясь избавиться от своей ноши, но тщетно, свою хватку женщина отпустила, только когда ей понадобилось открыть входную дверь. И то не надолго. Не успев закрыть дверь в квартиру, она снова попыталась взять доктора под руку, словно боялась его нового побега.
– Да что же вы меня все своими руками хватаете? Что за манеры такие? – возмутился врач.
– А вы не переживайте так, я свои руки ещё утром мыла. Вот! – Она продемонстрировала свои узловатые, морщинистые руки. – Ишь какой нервный.
«А квартирка ничего. Эта бабища говорила, что здесь одинокая старушка проживает. И на хрена одинокой бабке такая двухкомнатная квартира в сталинском доме? Метров под шестьдесят будет. Потолки больше трёх метров. Мне бы эту хату, а хозяйке бы мою однушку в Марьино. Какая разница, где ей помирать?»
Осматривать квартиру приходилось под пристальным
Врач помыл руки, достал из портфеля медицинский халат. Облачился.
– Сюда, – нетерпеливо указала она на комнату с больной, но, глянув на кровать, с оханьем побежала вперёд, впервые оставив терапевта без опеки.
Кляня мороку и жалуясь на свою долю, она наконец вернула Царькову в нормальное лежачее положение.
«При таком уходе эта квартирка точно поменяет хозяина в ближайшее время», – отметил про себя заинтересовавшийся врач. Он взял руку больной и сделал вид, что считает пульс.
«Интересно, а эта гром-баба просто помогает больной по хозяйству или имеет на квартиру свои виды? Может, передать этот вариант Альберту? Он наверняка сможет из этой квартирки извлечь максимум выгоды. Пришлет свою подельщицу, а та эту бабку обведёт вокруг пальца. И я получу свои приличные комиссионные».
— Пульс у вас приемлемый, – объявил терапевт больной, – но выглядите вы неважно. Вам нужен постоянный уход, чтобы рядом с вами все двадцать четыре часа находился человек. Иначе улучшений не будет. Жаль, что вы одинокая. Неужели нет даже дальних родственников? С такой квартирой можно найти желающих ухаживать за вами.
– Мир не без добрых людей, доктор. – Митрофановна почувствовала угрозу своим интересам и ринулась в бой. – Я вот по-соседски помогаю. Сын мой тоже что надо починит в квартире. Не надо нам никого с улицы. Только ограбят старуху.
Митрофановна уже жалела, что пригласила этого молодого хлыща, который, ничего не стесняясь, открыто проявлял заинтересованность.
«Дура старая, и чего бегаю? Мне это надо?.. Надо квартирку быстрее оформлять, а то вон кругом какие прыткие, того и гляди, норовят обскакать. Так я своего оболтуса никогда не женю».
— И все же я позвоню в собес. – Эдуард постарался придать своему лицу заботливое выражение. – У них там какие-то волонтёрские организации были по уходу за одинокими. Они вам пришлют помощницу.
«Он назвал меня одинокой? Странно», – отреагировала Царькова.
– Я не одинокая, доктор.
– Вам же говорят, мы за ней ходим! – тут же подхватила Митрофановна. – Она нам с сыном теперь как родственница.
– У меня дочка есть родная, – огорошила присутствующих бывшая спортсменка.
«Что, не думали, что у меня может быть дочь?» – отметила про себя Царькова, наблюдая недоуменные выражения лиц.
Особенно сильная буря эмоций наблюдалась на лице её работницы. От гнева и возмущения до растерянности и жалости к чудаковатой больной бабке.
«Ты думала, что знаешь обо мне всё? Ты ошибалась. Ты обо мне ничего не знаешь. Только то, что на поверхности. Ты всегда думала, что я одинокая, бездетная, и поэтому жалела. Думала, что поэтому от меня ушёл муж. Считала себя счастливой дурнушкой на моем фоне несчастной красавицы!»