Вырь
Шрифт:
– Иначе-то как? Жить-то жить. Только держать себя.
– Лага, - Рашка посмелее потянула ее за рукав, - что же ты всех мужей-то... боишься?
– Не боюсь я, - Лага устало повела головой.
– Нет нужды мне.
– Потом прислушалась.
– Все. Кончили.
С доброй вестью пришел гонец. Возвращались к тыну с песнями, а там принялись считать убитых да раненых обхаживать. Тяжелее всех мучался обгорелый Алтым. Женщины мазали его лицо салом. Лага подержала над ним руки, пошептала, но он кричал все сильнее. Жены отогнали Лагу.
Рашка отыскала Выря. Он лежал на земле, был черен
– Э-э-х, - открыл Вырь глаза, и хрипло проговорил:
– Куда как тяжело в ярости держать. Себя. Куда как тяжелее, чем в радости.
После брани понесли убитых на курган и сожгли под пение олвов, и сложили в пещере прах, и поставили возле сделанный Лагой глиняный горшок с пищей на дальний путь.
"Кривы были мысли жагала - заглянет брань в окно. От кривых мыслей пронзил жагала холод. Брань, злость - ветер, топор".
Саша терпеть не мог ночевать не дома, но в этот вечер почему-то не хотелось к последней электричке. Именно в этот день было передано сообщение об "инциденте на орбите". Реальное, привычное движение жизни прерывалось для Саши на мгновение, и приоткрылся край иной действительности, о которой немыслимо думать постоянно. "Инцидент на орбите", в результате которого пострадала одна из наших орбитальных станций, описывался в самых грозных тонах. "Было ли это умышленное нападение, и можно ли его расценивать как серьезную провокацию?" - гремели радио-голоса.
У Ксении Петровны собрались люди. Была хорошая музыка. Разошлись очень поздно. Ксения попросила Сашу помочь ей с мытьем посуды, и он остался. Посреди ночи словно что-то толкнуло его. Унылый, то смолкающий, то возникающий вновь, гул-звон врывался в комнату. Саша не мог так просто лежать в темноте и слышать, как параллельно с этим странным гулом-звоном ровно и глубоко, иногда всхрапывая на выдохе, дышит Ксения Петровна, и подошел к окну.
В небольшой дворик между домами, где одиноко распласталась песочница, кидался из проходов ветер. Он захватывал хвостом сухие листья, оперялся ими и завивал хвост спиралью. Пролетая в узких тоннелях между домами, среди глухих белых стен, ветер вел за собой гул. Кроме того, время от времени начинал звенеть металлический лист, разделяющий совмещенный с соседней квартирой балкон. Было достаточно светло. Казалось, что светится сухая подмороженная земля и белесый асфальт.
Ветер словно производил конкретное действие: ломал или грозил. А грозил неизвестно чем, лохматый, оперенный, неуправляемый. Остановить его было невозможно. И Саша подумал, что за темными окнами в высоких, будто полуоторванных от земли домах-скорлупках стоит много людей, и им холодно.
За городом, в низеньком, близком к земле доме спит Сашина мать, а неподалеку, через пять дворов - Оля Рыжова. Туда убежали последние электрички. Там, под прикрытым облаками, но не очень надежным небом, тоже гуляет ветер,
Саша поспешно подошел к репродуктору, покрутил ручку. Тишина. Ах да, ночью нет трансляции. Тогда, суетясь, он отыскал на полке приемник. Поймал "Маяк". Музыка лениво поиграла, отзвучали позывные, стали передавать прогноз погоды. Резкое понижение температуры.
Непокрытая еще снегом земля стала жесткой и звонкой: это ударил мороз. И тут Саша вспомнил о "топоре". Афиногенов пока не расшифровал это понятие...
Всем миром отогнали чужих всадников, и боги услыхали олвов, и укрыли снегом голую землю и просторный сухой лес. Сугробы припрятали тропки, тяжелой белой броней заковались колючие деревья, выставив перед собой огромные лапищи в белых боевых рукавицах.
Вырь волок сено из дальнего стожка. Перед тыном лес отступил, и открылась поляна, что еще недавно была полом брани. Лес отступил не сразу, а оставил за собою невысокие кустики с тонкими черными ветками. "...Оглянись - оставь в себе свет, какой увидишь". Вырь бросил груз, распрямился, оглянулся. Вдали за просекой порозовело серое небо: заходил невидимый Яро. На кустах сидели красногрудые птахи. Их было много, почти на каждой тонкой черной ветке - гость. Постоял Вырь, обернувшись, подзамерз. По просеке проносился злой ветерок и забивался под кожух. Вырь согнулся и поволок сено дальше.
Рано накинулась темнота. Отрочи собрались в просторной клети у Лаги. И Вырь пришел сюда. "Лучше нет, - говорили ему олвы, - как смотреть на дело Лаги". Девушки по углам пряли или чесали шерсть. Лага сидела перед огнем печи и крутила гончарный круг, вытягивая тело горшка. Мокрая глина в движении круга казалась живой. Лага вынимала ее из податливого шара, слабо приглаживая средним пальцем, и касалась палочкой, нанося узор. Никто в соседних лесах не делал таких горшков, как Лага. На ее горшок можно было выменять поросенка - Лага была бы выгодной женой.
Стали вспоминать об осенней брани. Вырь спел о ней сказ. Все приуныли. Не крутились веретена, застыл гончарный круг. Ветерок за стенами обернулся метелью, под дверь нанесло снегу. Отрочи сидели на лавках, поджав вод себя ноги, красный свет из печи лег на лоснящиеся От мокрой глины руки Лаги. Девушки тихонько завыли, думая о новых бедах. И хоть ударил Вырь по кеслю веселее, хоть и запел другую песню, затаились темные углы.
Грустная была зима и, казалось, курился еще курган за тыном.
"Был жагал в тоске и темном страхе - и оставил дождь на долгие дни. Как увидал жагал дело мирских рук - стал Яро на миг ровен и ласков".
Такой дождливой зимы никто и вспомнить не мог. Правда, Рыжова-мать, которая что-то зачастила к Постниковым, уверяла, что в восемьдесят втором году точно такая же зима была. Лихо, лихо, вредители в садах за зиму не померзли, и пожрали всю завязь. Но никто этой давней зимы не помнил, а Саше лезть по этому поводу в архив не хотелось.
Положение его теперь было непростым. Савич пошел "ва-банк" и предложил на рассмотрение Ученого совета свою новую тему, которую в Институте уже называли "общественной солонкой". Саша понимал, что проголосовать против будет проще простого.