Выход 493
Шрифт:
Современным людям все эти праздники, понятное дело, абсолютно ни к чему, и радуются они теперь далеко не по поводу наступивших именин, Яблочного спаса или Восьмого марта. Но людям, помнившим прошлую жизнь, на сердце хоть мимолетно, но все же становилось теплее и радостнее от одного только воспоминания о тех веселых и необычайно ярких празднованиях. Лесные мавки, водяные, русалки — словно на миг мелькнувшие кадры из старого черно-белого кино, в котором второстепенные, но все же довольно значительные роли были отведены им — преемникам нынешнего мира, а тогда просто наивным, от всей души верящим в сказки детям.
Борода
Отец Рустама умирал долго и мучительно, пролежав в канализационной грязи больше суток. Рустам был слишком напуган, чтобы что-то предпринять, чтобы хоть как-то помочь отцу. Он все время плакал и жался к стенам, закрывая уши и глаза, чтобы не видеть его мучений и не слышать обезумевших криков тех, кто носился по утопающим в огне улицам. Ему просто повезло, что люди, пробиравшиеся через тот канализационный тоннель к шлюзу Укрытия-2, взяли его с собой… Отца же Рустама они оставили на произвол судьбы — раненых не брали.
— Борода, ты меня хоть слышишь? — Змей почему-то всегда обращался к командиру машины на «ты», хотя был как минимум на добрых лет десять его младше. Этой вольностью он здорово дразнил ровесников Бороды, но самому горцу, пожалуй, было все равно. По крайней мере, недовольства своего по поводу несоблюдения субординации он никогда не проявлял. А Змей, и без того не страдающий излишней скромностью и застенчивостью, воспринял это в знак приязненности и дружбы. И хотя Борода всегда говорил, что друзей у него нет и впредь не будет, ибо слишком много он их похоронил, все равно раз за разом называл его именно другом…
— А? Что? — Борода недоуменно уставился на Змея. Затем осознав, насколько придурковато он, должно быть, выглядит, мотнул головой и провел ладонью по лицу, снимая с себя паутину воспоминаний. — Что ты говорил?
— Спрашиваю, ты можешь светить мне сюда, а не втыкать на ту рухлядь? — имея в виду две разбитые вдребезги легковушки, недовольно прогудел Змей.
— Да, да, извини. — Он направил фонарь на моторный отсек, сторожко оглядываясь.
Обещанные десять минут прошли уже давно.
Спрашивать в двадцатый раз, как долго продлится ремонт, значило довести Змея до белого каления. Ведь было видно, что он старается, умело манипулируя сверкающими хромом инструментами из ящика с надписью «Рем. цех» и время от времени приправляя свою работу острыми словечками.
Зажав в руках неразлучного друга по имени «феня», [3] Борода стоял возле Змея, вонзаясь взглядом в непроглядную темень и вслушиваясь в зловещее, леденящее кровь вытье ветра.
— Тсс, — приложил палец к губам Борода и направил свой автомат на обочину. Быстро оглянулся на Юлю, указал рукой в ту сторону, перехватил оружие поудобнее, крепче прижал приклад к плечу. Желтый луч прожектора скользнул в ту сторону, на миг задержался на вросших в дерево обломках спортивного мотоцикла, затем пошарил рядом — ничего.
3
Автоматическая винтовка FN-2000.
— Ты это слышал? — не оборачиваясь, обратился
— Что именно?
Борода вдруг вскинул руку, как хорошо выучивший домашнее задание прилежный ученик, и резко обернулся в противоположную сторону, посветил Стахову за спину. Из ста самых неприятных моментов, которые приходится переживать сталкерам, этот по праву входит в первую десятку. Или даже пятерку. Когда светят за спину и при этом у того, кто светит, глаза начинают округляться, а ствол в руках дрожать, испытать можно самую богатую палитру неприятных ощущений, начиная от укола миллионом игл и заканчивая охватывающим все тело пожаром.
Стахов оглянулся так быстро, как только мог. Осмотрел врезавшиеся лоб в лоб «Ланоса» и «Калину», облегченно выдохнул.
— Что ты увидел? — спросил он у Бороды.
— Я… не знаю, оно движется слишком быстро, — ответил тот и снова перевел свой свет на обочину. Затем снова на слившиеся в вечном поцелуе легковушки.
Прожектор на башне незамедлительно повернулся вслед за узкой, тонкой стрелкой света, которая, словно лазерный указатель, показывала ему направление для атаки. Но, как и прежде, в груде бесполезного железа угрозы обнаружено не было. Все мертво, как в немецком бункере времен Второй мировой.
Даже возбужденному, получившему добрый впрыск адреналина воображению не удавалось разглядеть признаки жизни ни в трепыханиях оборванных, обгорелых внутренностях сидений, ни в обвисшей обшивке потолка, ни в брызнувших бисером осколках усеявшего асфальт триплекса. Жизненных форм не обнаружено. Все, что попадало под свет прожектора, оказывалось неживым — но отчего же тогда так яростно затрепыхалось в груди сердце, а во рту стало сухо и появился этот отвратный стальной привкус? Все верно, это называется предчувствием. Оно бывает разным, но по большей части плохим. И уж совсем худо, если оно было таким же мерзопакостным, как сейчас у всех троих.
Если бы взглянуть на ту часть дороги, где замерла с открытым моторным отсеком «Бессонница», с высоты птичьего полета, можно было бы подумать, что там вращают своими отражателями три обезумевших береговых маяка: два с тонким лучом и один с широким. Только перемещали они их не по кругу, как положено, а кто куда — беспорядочными рывками то в одну, то в другую сторону, то задерживаясь в какой-то точке, то, наоборот, безостановочно мельтеша, будто именно в этом заключался их смысл. Длился этот светопоиск ровным счетом одну минуту. Затем лучи остановились. Не перекрестившись на какой-то одной точке, а по-прежнему устремившись в разные стороны света. Но… Что это? Почему так дрожит замерший на одном месте широкий луч? Почему так гулко, что стало слышно аж в вышине, забилось сердце у стоящей за пулеметом девушки? Что она увидела там, вдали, в пыльном вихре?
— Там, — указала Юлия в направлении, куда выстреливал луч ее прожектора. — Оно там.
Позабыв о прикрытии Змеевой задницы, Борода сделал пару шагов к середине дороги, встал на разделительную полосу и всмотрелся в то место, куда указывала лучом Юлия. Мелькнувшее вдали огромное существо напомнило ему о том, что они видели минут двадцать назад возле автозаправки.
Клокочущий рык прозвучал у него за спиной.
Что-то выкрикнул Стахов. Никто не разобрал, что именно. Ветер унес его слова. Или его поглотил отчаянный крик девушки?