Выбор
Шрифт:
Тревис потер виски, ощущая невероятную усталость.
— Да, — кивнул он. — Не откажусь.
— Эй… — Стефани легонько встряхнула брата. — Ты принял верное решение и ни в чем не виноват. Ты сделал то, что должен был. Габи хочет жить. Ей нужен шанс, чтобы вернуться к тебе и к дочкам.
— Знаю. Но…
Он не смог договорить. Прошлое осталось в прошлом, будущее еще не наступило, и Тревис знал, что должен сосредоточиться на настоящем… но повседневное существование внезапно показалось ему бесконечным и невыносимым.
— Мне страшно, — наконец признал он.
— Знаю, — сказала сестра, обнимая его. — Мне тоже.
Эпилог
Июнь 2007
Зимние пейзажи сменились яркими красками весны; сидя на веранде, Тревис слушал пение птиц. Они распевали и чирикали десятками или даже сотнями, с деревьев то и дело взмывали в воздух стайки скворцов и летели в удивительно стройном порядке.
Была суббота, Кристина и Элайза качались на качелях, которые отец повесил неделю назад. Ему хотелось, чтобы амплитуда была побольше в отличие от обыкновенных качелей, поэтому Тревис срезал несколько нижних ветвей, а потом прикрепил веревку как можно выше. Утром он провел целый час, качая дочерей и слушая, как те визжат от восторга; когда он закончил, рубашка на спине взмокла. А девочки требовали продолжения.
— Дайте папе немножко отдохнуть, — тяжело дыша, попросил Тревис. — Я устал. Покачайте пока друг друга.
Разочарование, ясно отразившееся на их личиках, длилось недолго: вскоре девочки снова принялись радостно хохотать. Тревис наблюдал за игрой и улыбался. Ему нравился их мелодичный смех, на сердце становилось тепло, когда он видел, как хорошо они играют вместе. Тревис надеялся, что дочери навсегда останутся подругами. Если судить по нему и Стефани, с годами девочки должны сблизиться еще сильнее. По крайней мере он на это надеялся. Тревис уже понял, что надежда — порой единственное, что остается у человека. За последние четыре месяца он научился надеяться.
После принятия главного решения его жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Или по крайней мере обрела подобие нормальной. Вместе со Стефани Тревис объехал полдесятка клиник. Он отчего-то был уверен, что все это тускло освещенные, зловонные места, где по коридорам посреди ночи бродят растрепанные стонущие пациенты, охраняемые санитарами-маньяками. Слава Богу, он ошибался. По крайней мере там, где они побывали с сестрой, все было иначе.
Большинство клиник оказались светлыми и полными воздуха, ими заправляли пожилые дамы и женщины в деловых костюмах, которые прилагали огромные усилия к тому, чтобы заведение отличалось стерильной чистотой, а персонал проявлял заботу, уважение и высокий профессионализм. Если Тревис, осматривая клинику, раздумывал о том, понравится ли здесь Габи и не окажется ли она самой молодой пациенткой, Стефани задавала разумные вопросы. Она требовала послужные списки медсестер, выясняла, быстро ли рассматриваются жалобы, а бродя по коридорам, всячески давала понять, что в курсе всех постановлений и законов. Она предлагала гипотетические ситуации (из разряда вероятных) и спрашивала, какие действия в таком случае предпримут персонал и дирекция. Допытывалась, сколько раз в день Габи будут переворачивать, чтобы избежать пролежней. Иногда Тревису казалось, что его сестра — прокурор, пытающийся уличить преступника. Хотя Стефани и довела нескольких директоров до белого каления, брат был благодарен ей за бдительность. В своем нынешнем состоянии он с трудом сознавал происходящее, но каким-то образом догадывался, что Стефани ведет себя правильно.
В конце концов Габи перевезли в клинику, которой управлял некий Элиот Гаррис — всего лишь в паре кварталов от больницы. Гаррис впечатлил не только Тревиса, но и Стефани — именно она подписывала большинство бумаг в его кабинете. Сестра намекнула, что у нее есть связи в правительстве штата, и в результате Габи получила отдельную палату с видом на внутренний дворик. Когда Тревис навещал жену, то подкатывал кровать к окну и приподнимал изголовье. Он воображал, что она наслаждается солнечным светом и звуками со двора — там пациентов навещали друзья и родственники.
Перевезя Габи в клинику и проведя большую часть недели с ней, пока оба не привыкли к новому окружению, Тревис вернулся на работу. Он принял предложение Стефани и начал работать в утреннюю смену, четыре дня в неделю. Потом его сменял отец. Тревис и сам не догадывался, как сильно ему недостает общения. Сидя за ленчем с отцом, он обнаружил, что способен доесть свою порцию почти полностью. Разумеется, выход на работу означал, что ему придется пересмотреть расписание визитов к Габи. Отправив девочек в школу, Тревис ехал к жене и проводил у нее час — и еще один после работы, прежде чем дочери возвращались домой. По пятницам он сидел с женой почти весь день и еще на несколько часов выбирался по выходным. Это зависело от того, какие планы были у Кристины и Элайзы. Так пожелала Габи. Иногда девочки навещали маму вместе с отцом, но чаще всего — нет, или же у них просто не было времени из-за школьного матча или очередной вечеринки. Когда над ним перестала маячить необходимость выбора, умереть Габи или жить, равнодушие дочерей перестало раздражать Тревиса. Девочки делали все возможное, чтобы душевно исцелиться и жить дальше. Он уже понял, что люди справляются с горем по-разному. Понемногу Кристина и Элайза приспособились.
Однажды вечером, спустя два месяца после того, как Габи переехала в клинику, на окне вновь появился голубь.
Поначалу Тревис не поверил собственным глазам. Честно говоря, он сомневался, что это тот же самый голубь. Кто знает? Черно-белые, с блестящими глазами, по большей части такие надоедливые, они все похожи. Но, глядя на него, Тревис понял, что это его давний приятель. Иначе и быть не могло. Голубь расхаживал туда-сюда и не испугался, когда Тревис подошел к окну. Воркование показалось таким… знакомым. Все сказали бы, что Тревис спятил, и отчасти он догадывался, что и впрямь сходит с ума, но…
Голубь был тот же самый.
Тревис удивленно наблюдал за ним, а на следующий день принес хлеба и накрошил на подоконник. Он то и дело поглядывал в окно, ожидая появления голубя, но тщетно. Следующие несколько дней отсутствие птицы угнетало Тревиса. Иногда он утешал себя мыслью, что голубь прилетел их навестить и удостовериться, что Тревис по-прежнему рядом с Габи. Или напомнить, что надежда умирает последней. Или сказать, что он сделал правильный выбор.
Сидя на крыльце и думая обо всем этом, Тревис удивлялся, что может смотреть на своих счастливых дочерей и разделять радость. Он успел забыть само ощущение благополучия. Ощущение, что в мире все хорошо. Может быть, появление голубя знаменовало перемены в их жизни? Задумываться о знаках и приметах свойственно человеку, и Тревис понимал, что будет всем рассказывать эту историю до тех пор, пока жив.
Вот что случилось: утром, на седьмой день после появления голубя, Тревис работал. В одной палате его дожидался больной кот, в другой — щенок добермана, которого привели на прививку, в третьей сам Тревис накладывал швы нечистокровному лабрадору, который распорол лапу, продираясь сквозь колючую проволоку. Он закончил, затянул узелок и уже собирался рассказать владельцу, как следить за ранкой, когда в палату без стука вошла медсестра. Тревис удивленно взглянул на нее.
— Звонит Элиот Гаррис, — сказала та. — Хочет с вами поговорить.
— Вы можете сами ответить? — спросил Тревис, глядя на собаку.
— Он говорит, это срочно.
Тревис извинился и попросил медсестру закончить за него. Зашел в свой кабинет, закрыл дверь. На телефоне мерцал огонек — Гаррис ждал на линии.
Сейчас Тревис уже не был уверен в том, что именно он ожидал услышать. Когда он поднес трубку к уху, его посетило зловещее предчувствие. Элиот Гаррис впервые позвонил ему на работу. Собравшись с силами, он нажал кнопку.
— Тревис Паркер слушает.