Выбор

Рождественский Роберт Иванович

Но вот

проходит месяц,

и в доме — кутерьма!

К а к изменились вещи!

(Не веришь — сам взгляни!

Вот я все меньше,

мельче.

Вот все крупней

они.

Огромны,

непокорны,

страшны, как никогда,—

они подходят к горлу,

к а к полая вода!

К а к будто под парами

в усилье непростом

топорщится углами

обыкновенный стол.

Растет и задевает,

молчание храпя,

как

будто выживает

из комнаты

меня!

Пройти к столу мешает

гигантская кровать!..

Я снова уезжаю

по дому

тосковать.

106

С Л У Ш А Я Р А Д И О

Земля

С пустынном ж а ж д о й городов,

с капелью, колотящейся о камин,

с раздумьем океанов и прудов,

с ползущими на небо ледниками.

Земля

с пунцовым откровеньем зорь,

зе мл я

в переплетенье снежных линий,

усыпанная зябкою росой,

обнявшая тропические ливни.

Земли

со всевозможною

водой:

речушками,

криницами,

моря ми,

С величественным паром над плитой.

Земля

с теплом Пицунды

и Майами,

с глотком вина в гортани пастуха,

с ангарским бегом, с медленностью Вислы

так страшно,

так немыслимо

суха,

что может вспыхнуть

от случайной искры!

М А М А Е В К У Р Г А Н

Сотни лет

расходиться широким кругам

по огромной воде

молчаливой реки...

Выше всех Эверестов —

Мамаев к у р г а н !

Зря об этом

в учебниках нет

пи строки.

Зря не сказано в них,

что теплеет Земля

107

и светлеет Земля,

оттого что на ней,

о курганах мамаевых

помнить веля,

загораются тысячи Вечных огней...

М н е сюда возвращаться.

К добру и к беде.

Мне сюда приходить.

Приползать.

Прилетать.

И, схватившись за сердце на той высоте,

задыхаясь,

разреженный воздух глотать.

Мне сюда возвращаться.

Из мелких потерь.

Из ухоженных стран.

И горячечных снов.

Натыкаться на долгие стоны людей

и кольчуги позванивающих орденов...

Зря не сказано в книгах,

Мамаев курган,

что металла в твоем оглушенном нутре

больше,

чем в знаменитой Л1агнитной горе!

Что хватило его и друзьям

и врагам.

Вместо капель росы,

как слепое жнивье,

проступает железо, кроваво сочась...

И поэтому

самая главная часть

в притяженье Земли —

притяженье

твое!..

Ты цветами пророс.

Ты слезами пророс.

Ты стоишь,

поминальные муки терпя.

Синеватые молнии медленных гроз,

будто в колокол памяти,

бьются в тебя!

И тогда поднимаются птицы с земли

и колышется нервно степная трава.

О ж и в а ю т

затертые напрочь

слова.

108

И по плитам

устало

стучат

костыли.

•• :•• :••

Человечество —

в дороге.

Дорогое баловство.

Может, это —

от здоровья.

Может, и не от него...

Суетливо, бестолково,—

кто?

зачем?

за что?

когда?..

От нашествия т а к о г о

сладко стонут города...

Т у г р и к и ,

песеты,

франки,

лиры,

доллары,

фунты.

И урчат, насытись, банки,

словно гладкие коты...

Знатоков один на сотню.

Заполняют, как обвал,

модерновую часовню,

древний ПЫТОЧНЫЙ подвал.

Кандалы хватают цепко,

о ш у п а я в пальцах зуд.

Вертят, спрашивают цену,

цепи

пробуют на зуб...

Виллы,

домны,

парки,

пашни.

Долететь!

Д о й т и !

Доплыть!

109

Чтоб or Эпфелсной башни

сувенирчик отпилить...

Едут далеко и долго.

Нервным пламенем горят.

И на все взирают

только

через фотоаппарат.

Разыгрались, будто дети:

через морс —

на доске,

через Азию —

в карете,

на байдарке —

по Оке.

Сколько их?

Куда их гонят?

В чем причина этих смут?

Что теряют?

Что находят?

Ч т о -

в конце концов —

поймут?

Я не знаю.

Я не знаю.

Вам ответа я не дам...

Сам сегодня уезжаю.

Собираю чемодан.

* • *

В. Пескову

Кромсаем лед,

меняем рек теченье,

твердим о том, что дел невпроворот...

Но мы еще придем

просить прощенья

у этих рек,

барханов

и болот,

у самого гигантского восхода,

у самого мельчайшего малька...

110

П о к а об этом

думать неохота.

Сейчас нам не до этого

пока.

Аэродромы,