Выбор оружия
Шрифт:
Турецкий взял лево руля, отработал «малый вперед», прошел шлюзы и бросил якорь у кухонного стола, на котором в пепельнице тлела недокуренная сигарета. Открыл, чтобы кухня проветрилась, дверь на балкон. Вдалеке слева огни вычерчивали контур Крымского моста, мерцали редкие фонари в Центральном парке культуры и отдыха. Маслянисто поблескивала внизу Москва-река, по которой такой же мирной летней ночью четыре дня назад проплыл от Котельнической к Краснопресненской набережной труп норильского горняка О. Я. Кузнецова.
Турецкий раскрыл папку с оттиснутой на обложке фирменной маркой агентства «Глория», перебрал
Донесение «наружки»:
«23 июля. 14.20. Объект (Пономарев) вошел в 4-й подъезд здания ФСБ (б. КГБ) на Лубянке. Вышел в 16.10. С кем встречался, не установлено…»
Из расшифровки разговора Турецкого и Ермолаева-Бурбона 23 июля:
Турецкий. Откуда вы знаете, что Очкарик засветился?
Ермолаев. «Жучок».
Турецкий. «Жучки» с таким радиусом действия сбрасывают информацию импульсами. Даже если вы нашли частоту, вы не смогли бы ничего расшифровать. Значит, вы дали Никитину свой «жучок»? А что сделали с тем?
Ермолаев. Вы быстро соображаете. Разбил…"
На полях – почерком Дениса Грязнова: «Дорофеев информирован».
Донесение службы прослушивания:
"24 июля. 11.15. Звонок неустановленного мужчины по прямому телефону Дорофеева.
Неуст. мужч. Какие дела, Илья Наумович?
Дорофеев. Есть новости. Перезвоню через двадцать минут…
Из отчета «наружки»:
«24 июля. 11.35. Объект (Дорофеев) вышел в сопровождении телохранителя из Народного банка, в 11.38 позвонил из телефона-автомата. Говорил 4 минуты. Абонент и содержание разговора не зафиксированы…»
Из "информации об И. К. Никитине (собрана начальником службы безопасности Народного банка А. А. Пономаревым):
"В 1974 г. был уволен из штата Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции (НКГРЭ) в связи с возбуждением против него уголовного дела по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР… В конце 1975 г. вновь был привлечен к суду по той же статье. Направлен для обследования в институт им. Сербского. Установлен диагноз: вялотекущая шизофрения. Решением народного суда Октябрьского р-на г. Ленинграда отправлен для принудительного лечения в психиатрическую больницу г. Чистополя. Освобожден из больницы 30 мая 1976 г. 4 декабря 1976 г. за написание и распространение книги «Карающая психиатрия» осужден по ст. 70, ч. 2 УК РСФСР на 3 года лишения свободы и последующей ссылке на 5 лет. Срок наказания отбывал в Пермской области…
15 января 1978 г. решением Президиума Верховного Совета СССР был лишен советского гражданства и выдворен за пределы страны… По прибытии в Нью-Йорк дал интервью антисоветской газете «Новое русское слово». (Ксерокопия статьи прилагается)…"
Из интервью И. К. Никитина корреспонденту газеты «Новое русское слово» Анатолию Лимбергеру:
Вопрос. Вы знали, что
Ответ. Доходили очень смутные слухи.
Вопрос. Вы верили, что эта кампания приведет к вашему освобождению?
Ответ. Нет.
Вопрос. При каких обстоятельствах проходила ваша высылка из страны?
Ответ. Меня дернули из промзоны и, не завозя в лагерь, в чем был, привезли в «воронке» в аэропорт Перми. Посадили в грузовой самолет. Через два часа самолет приземлился на каком-то военном аэродроме. Меня перевели в другой самолет, тоже транспортный. Еще часа через три или чуть больше приземлились во Франкфурте-на-Майне. Здесь какой-то хмырь из консульства зачитал указ о лишении меня советского гражданства и выдворении из СССР и меня передали представителям американских властей.
Вопрос. Когда вас везли, вы чувствовали, что происходит что-то необычное?
Ответ. Сначала решил, что меня везут в Ленинград, чтобы припаять новый срок.
Вопрос. За что вам могли увеличить срок заключения?
Ответ. В лагере я не считал нужным скрывать свои взгляды на существующий в стране режим.
Вопрос. Когда вы поняли, что вас везут не на пересмотр дела и не на новый суд?
Ответ. Когда вылетели из Москвы. Я почувствовал это по тому, как изменялось отношение ко мне сопровождающих меня кагэбэшников. В их глазах из доходяги-зека я превращался в иностранца. Перед посадкой во Франкфурте они уже обращались ко мне на «вы».
Вопрос. Намерены ли вы и сейчас продолжать свою правозащитную деятельность?
Ответ. Нет.
Вопрос. Почему?
Ответ. Я не вижу в ней смысла.
Вопрос. Вы не верите, что движение за права человека в СССР и усилия мировой общественности способны ускорить падение коммунистического режима?
Ответ. Нет. Он рухнет, только когда сожрет сам себя…
А он мне нравится, подумал Турецкий. Да, нравится. Так и заявил: я сделал все, что мог, а теперь жрите сами себя. А я займусь своей жизнью. Но я никогда не прощу, что вы вышвырнули меня из моей родины, как паршивого котенка. Придет время, и я предъявлю свой счет. Мой счет: Имангда. Второй Талнах. Больше чем Талнах: руду можно черпать сверху, а не лезть на двухкилометровую глубину. Я вам в рот пихал этот кусок, этот золотой слиток! Не до того было? Сейчас будет до того. Я проложу дороги, построю город, пригоню сотни «катерпиллеров» и «като». И буду продавать свою руду Норильску. И буду диктовать свои цены. Вот ваша плата за мою несбывшуюся карьеру, за мою разрушенную семью, за мою испоганенную изгнанием жизнь. Счет подан, господа! Будем платить или как?