Выбор Девлина
Шрифт:
– Скажи им, что я сильно устал, – велел он Стивену, и это было чистой правдой. – Раны причиняют мне боль, и я должен отдохнуть.
Стивен озабоченно сдвинул брови.
– У тебя болит нога? Я приведу лекаря.
Болела не только нога, пронзенная стрелой, ныли и другие раны, о которых Девлин не сказал лекарю. У него отнимался правый бок и было больно дышать. Девлин подозревал, что сломал одно или два ребра. Обожженные ядовитой кровью скримзаля руки горели, а на голове вспухала здоровая шишка. Но все говорили, что он отделался гораздо
– Нет, – отказался Девлин, – не надо лекаря. Я просто хочу отдохнуть. А ты иди к рыбакам и веселись вместе с ними. Им нужно отметить этот праздник и убедиться, что они живы, а скримзаль навеки мертв. И они вполне заслужили, чтобы для них играл и пел лучший менестрель Кингсхольма.
– Ну, если ты так считаешь… – Стивен порозовел от удовольствия.
– Ступай, – приказал ему Девлин.
Когда юноша ушел, Девлин тяжело привалился к подушке у изголовья кровати. Малейшее движение вызывало жгучую боль во всем теле. И все же он вытерпел худшие муки и остался в живых. Скоро раны затянутся, а боль превратится лишь в воспоминание. Боги опять пощадили его. Он проклинал их, хотя и спрашивал себя, что еще они приготовили для него.
Праздник затянулся до глубокой ночи. Девлин слышал, как веселятся жители деревни, но не испытывал к ним зависти. Какая-то добрая душа позаботилась о нем: оставила в хижине поднос с лучшей едой, какая только была в Гринхольте, и глиняный кувшин, наполненный прозрачным напитком под названием «кельдж». Семь разных видов рыбы неприятно напомнили Девлину плоть скримзаля, и он отодвинул поднос, не прикоснувшись к еде. Кельдж, напротив, оказался приятным сюрпризом. Чистый, как вода, он обжигал горло огнем и приятно согревал желудок.
На следующее утро Девлин расплачивался за удовольствие: он проснулся с тяжелой головой, покрасневшими глазами, и у него едва хватило сил, чтобы встать с кровати и одеться. Однако он не хотел задерживаться в деревне ни дня, поэтому попросил хозяйку хижины найти Стивена и сказать ему, чтобы готовился к отъезду.
Как только Девлин ступил за порог, у него заслезились глаза от яркого света, и он поднял руку, чтобы заслонить их от солнца.
– Слава победителю озерного чудовища! – закричал кто-то, и целый хор голосов подхватил: – Слава! Слава!
Девлин вздрогнул. Похоже, провожать его высыпала вся деревня. Кое-кто из рыбаков тоже выглядел неважно – видать, и они прошлым вечером не отказывали себе в напитках. Но на большинстве лиц отражался тот же благоговейный ужас, который вчера был написан на физиономии лекаря. Спина Девлина покрылась мурашками – он понял, что жители деревни видят перед собой не человека, а ожившую легенду. Ни один смертный не мог бы соответствовать образу, который они для себя нарисовали.
От толпы отделился деревенский староста, низко поклонился Девлину, будто королю, и торжественно произнес:
– Избранный, Боги послали нам тебя
Девлина чуть не стошнило.
– Я обычный человек, – запротестовал он. – Любой на моем месте сделал бы то же самое.
Староста потряс головой.
– Ты очень скромен, но мы все видели твою великую победу. Только герой с сердцем гордого волка, смелостью львицы и силой речного потока способен на такой подвиг. Воистину Боги осенили тебя своей благодатью.
Сердце волка? Смелость львицы? От кого как не от менестреля – причем плохого менестреля – набрались они этой ерунды? Девлин поискал глазами в толпе Стивена. Тот стоял с краю, держа под уздцы обеих лошадей. Девлин бросил на юношу взгляд, обещавший тому хорошую взбучку.
– Благодарю вас за гостеприимство, – обратился он к старосте, – но нам пора ехать. Беды не ждут, пока к ним подготовятся.
В ответ на эту избитую фразу жители Гринхольта просияли, точно Избранный изрек невесть какую мудрость.
Менестрель подвел к нему лошадь. Сумки были уже приторочены. Девлин так спешил, что даже не стал проверять сбрую, а сразу ухватился левой рукой за луку и, помогая себе правой, взобрался в седло. Ребра отозвались на этот маневр новым приступом боли, и Девлин охнул, но заставил себя выпрямиться как ни в чем не бывало. Какая-то женщина подала ему топор, и он привязал его к седлу. Им позволили уехать только после того, как Избранного вновь осыпали похвалами.
Девлин пустил лошадь резвой рысцой, отчего каждый толчок отдавался в его голове резкой болью. Какое-то время вслед за ними бежала стайка ребятишек, но вскоре отстали даже самые быстрые. Когда Девлин наконец убедился, что их никто не видит, он пустил лошадь шагом и обмяк в седле.
– Избранный? – забеспокоился Стивен.
– Меня зовут Девлин, – не желая мириться с этим дурацким званием, сказал Девлин. – Или обращайся ко мне по имени, или не обращайся совсем.
– Ну хорошо, Девлин. Ты плохо выглядишь. Ты уверен, что нам обязательно нужно было уехать именно сегодня? Может, вернемся и останемся в Гринхольте, пока ты не поправишься?
– Я не болен. У меня похмелье.
– У тебя что?
– Похмелье. Вчера перед сном я выпил почти полный кувшин этого кельджа.
– А, ты напился, – укоризненно сказал менестрель.
– Напился и сейчас расплачиваюсь за свою невоздержанность. Поэтому, пожалуйста, говори потише, не играй на лютне и не пой. Просто… молчи.
Остаток утра они провели в тишине. Только в полдень сделали привал, чтобы дать отдохнуть лошадям и съесть запеченную рыбу, приготовленную женщинами Гринхольта. Девлин нашел, что рыба сухая и безвкусная, поэтому проглотил всего пару кусочков. Взобраться на лошадь после привала оказалось труднее, чем утром, но он сумел сделать это, не показав Стивену, чего ему стоило усилие.