Шрифт:
1
Лейтенант Акимушкин нервничал. Он сидел неестественно прямо, и рука его, сжимавшая молоточкообразный микрофон, совершала непроизвольные заколачивающие движения, словно лейтенант осторожно вбивал в пульт невидимый гвоздь.
Наконец Акимушкин не выдержал и, утопив на микрофоне кнопку, поднёс его к губам.
— «Управление», ответьте «Старту»!
— «Управление» слушает, — раздался из динамика раздражённый голос Мамолина.
— Сеня, ну что там? — взмолился Акимушкин. — Сколько ещё ждать?
— «Старт»,
Динамик замолчал.
Акимушкин тычком вставил микрофон в зажим и посмотрел на свои руки. Дрожали пальчики, заметно дрожали. Словно не они каких-нибудь пятнадцать минут назад быстро и точно нажимали кнопки, вздымая на дыбы пусковые установки. Пятнадцать минут назад в грохоте пороховых ускорителей, проникшем даже сюда, внутрь холма, закончился первый бой лейтенанта Акимушкина.
А теперь вот у него дрожали руки. Эти пятнадцать минут бездействия и ожидания, последовавшие за победным воплем Мамолина: «Уничтожена вторая!» — оказались хуже всякого боя.
Тут Акимушкин вспомнил, что в кабине он не один, и, поспешно сжав пальцы в кулак, покосился на Царапина. Старший сержант, сгорбясь — голова ниже загривка, — сидел перед своим пультом и что-то отрешённо бормотал себе под нос. Вид у него при этом, следует признать, был самый придурковатый.
Умный, толстый, картавый Боря Царапин. Глядя на него, лейтенант занервничал ещё сильнее. Такое бормотание Царапина всегда кончалось одинаково и неприятно. Оно означало, что в суматохе упущено что-то очень важное, о чём сейчас старший сержант вспомнит и доложит.
В динамике негромко зашумело, и рука сама потянулась к микрофону.
— «Кабина», ответьте «Пушкам»! — рявкнул над ухом голос лейтенанта Жоголева.
— Слушаю. — Акимушкин перекинул тумблер.
— Так сколько всего было целей? — заорал Жоголев. — Две или три?
— Ну откуда же я знаю, Валера! Мамолин молчит… Похоже, сам ничего понять не может.
— До трёх считать разучился?
— А это ты у него сам спроси. Могу соединить.
Разговаривать с Мамолиным свирепый стартовик не пожелал.
— Чёрт-те что! — в сердцах охарактеризовал Акимушкин обстановку, отправляя микрофон на место.
— Хорошо… — неожиданно и как бы про себя произнёс Царапин.
— А чего хорошего? — повернулся к нему лейтенант.
— Хорошо, что не война, — спокойно пояснил тот.
В накалённом работающей электроникой фургончике Акимушкина пробрал озноб. Чтоб этого Царапина!.. Лейтенант быстро взглянул на часы. А ведь сержант прав: все вероятные сроки уже прошли. Значит, просто пограничный инцидент. Иначе бы здесь сейчас так тихо не было, их бы уже сейчас утюжили с воздуха… Но каков Царапин! Выходит, всё это время он ждал, когда на его толстый загривок рухнет «минитмен».
— Типун тебе на язык! — пробормотал Акимушкин.
Действительно, тут уже что угодно предположишь, если на тебя со стороны границы нагло, в строю идут три машины. Или всё-таки две?
— Не нравится мне, что
— Мне тоже, — сквозь зубы ответил Акимушкин.
«Вот это и называется — реальная боевая обстановка, — мрачно подумал он. — Цели испаряются, прикрытие пропадает без вести, связи ни с кем нет — поступай как знаешь!..»
Он взглянул на Царапина и ощутил что-то вроде испуга. Старший сержант опять горбился и бормотал.
— Ну что ещё у тебя?
— Товарищ лейтенант, — очнувшись, сказал Царапин. — Полигон помните?
— Допустим. — Акимушкин насторожился.
— А ведь там легче было…
— Что ты хочешь сказать?
— Помех не поставили, — со странной интонацией произнёс Царапин. — Противоракетного манёвра не применили. Скорость держали постоянную…
— Отставить! — в сильном волнении крикнул Акимушкин. — Отставить, Царапин! — и дальше, понизив голос чуть ли не до шёпота: — Ты что, смеёшься? Лайнер — это всегда одиночная крупная цель! А тут — три машины строем! Да ещё на такой высоте!.. Попробуй-ка лучше ещё раз связаться со штабом.
Царапин, не вставая, дотянулся до телефона, потарахтел диском. Но тут в кабину проник снаружи металлический звук — это отворилась бронированная дверь капонира. Лицо лейтенанта прояснилось.
— Вот они, соколики! — зловеще сказал он.
— Это не из прикрытия, — положив трубку, с тревогой проговорил Царапин, обладавший сверхъестественным чутьём: бывало, по звуку шагов на спор определял звание идущего.
Кто-то медленно, как бы в нерешительности прошёл по бетонному полу к кабине, споткнулся о кабель и остановился возле трапа. Фургон дрогнул, слегка покачнулся на рессорах, звякнула о металлическую ступень подковка, и в кабину просунулась защитная панама, из-под которой выглянуло маленькое, почти детское личико с удивлённо-испуганными глазами. Из-за плеча пришельца торчал ствол с откинутым штыком.
Акимушкин ждал, что скажет преданно уставившийся на него рядовой. Но поскольку тот, судя по всему, рта открывать не собирался, то лейтенант решил эту немую сцену прекратить.
— Ну? — сказал он. — В чём дело, воин?
— Товарыш лытенант, — с трепетом обратился воин, — а вы йих збылы?
— Збылы, — холодно сказал Акимушкин. — Царапин, что это такое?
— Это рядовой Левша, — как бы извиняясь, объяснил Царапин. — Левша, ты там из прикрытия никого не видел?
— Ни, — испуганно сказал Левша и, подумав, пролез в кабину целиком — узкоплечий фитиль под метр девяносто.
— Як грохнуло, як грохнуло!.. — в упоении завёл он. — Товарыш лытенант, а вам теперь орден дадут, да?
— Послушайте, воин! — сказал Акимушкин. — Вы что, первый день служите?
Левша заморгал длинными пушистыми ресницами. Затем его озарило.
— Разрешите присутствовать?
— Не разрешаю, — сказал Акимушкин. — Вам где положено быть? Почему вы здесь?
— Як грохнуло… — беспомощно повторил Левша. — А потом усё тихо… Я подумал… може, у вас тут усих вбыло? Може, помочь кому?..