Второй шанс
Шрифт:
Обсуждение тем заняло от силы минут двадцать. Набросав план будущего выпуска, Элеонора честно предупредила коллег:
– Имейте в виду, это пока в первом чтении.
– Понимаем, – с нескрываемой иронией в голосе отозвался Жора Ларионов, еще один ведущий.
Дима Клевцов только ухмыльнулся, но воздержался от комментария.
Излюбленную манеру своего директора все успели изучить на себе. Предложения, исходившие от сотрудников, Александр Владимирович, как правило, сходу подвергал тотальному разгрому, а подчас и осмеянию. Потом говорил: «Так, давайте уточним кое-что». При уточнении нередко выяснялось, что тема была не настолько бредовой. С помощью Ветрова
Впрочем, возражать не возбранялось. Ветров любил подискутировать при условии, что победителем из дискуссии выйдет он. Быстро поняв это, большинство спорить перестало. Не вполне оставили излишнюю привычку Дима и Лёня Яковлев, оба влившиеся в состав новостей уже на марше.
Обвал финансовой системы России похоронил надежды Клевцова на реализацию газетного проекта, в который собирались вложиться солидные инвесторы. О том, что «Город плюс» набирает кадры, он узнал случайно, от знакомого.
– Кто-кто? В какие новости? – такой была его реакция после приступа истерического хохота.
Поржал Дима вволю, зная прежнюю концепцию канала. Но шутки прибаутками, а выживать было надо. Приняли его сюда на полставки, что составляло всего шестьсот рублей ноль-ноль копеек, потом приподняли оплату до семи с половиной сотен. В первое время им двигало лишь одно желание – перекантоваться. Затем появилась мысль: «Может, из этого и правда что-нибудь получится?»
Лёня, в отличие от него, не видел в новостной карьере абсолютно ничего ценного для себя, и мнения не менял. Особой репортерской жилки в нем не было. Яковлев привык виртуозно продавать газетные полосы под коммерческие публикации, а ни к чему иному его душа не лежала. Он страстно уповал на то, что рынок вот-вот восстановится, и его позовут в одну из ведущих редакций, в рекламный отдел.
Директор информационного вещания разбирался в людях, и эту особенность Лёни уловил довольно скоро. Что-что, а нелюбовь к профессии он простить не мог. Поток критических замечаний в адрес Яковлева стал расти от планерки к планерке, и у обитателей бывшей кладовой сложилось впечатление, что Лёнины дни в новостях сочтены.
Наверное, Яковлев мог предпринять попытку исправиться или хотя бы для отвода глаз изобразить нечто подобное, но, видимо, такой шаг был совсем отвратителен ему. Сегодня он откровенно радовался внезапному отсутствию Ветрова. Как только план выпуска был утвержден в первом чтении, Лёня отложил свой замусоленный блокнот и полез в карман куртки за сигаретами.
– Пойдем? – предложил он Диме.
– Лёня, задержись на минутку, пожалуйста, – вежливо попросила Элеонора.
– Срочное что-нибудь?
Лицо Лёни мигом сделалось унылым.
– Александр Владимирович передал свои пожелания специально для тебя.
– Вчера же не было выпуска. С какой стати?
– У него есть замечания к твоему пятничному сюжету, – невозмутимо пояснила ведущая и старший редактор.
Лёня вздохнул так, будто уже оттрубил смену у станка или доменной печи.
– Не жди, – бросил он Диме.
Затевать склоку с Бирюковой, да еще на ровном месте, всё-таки не следовало. Стоя на ступеньку выше его в служебной иерархии, она к тому же была двоюродной сестрой генерального директора.
Жора Ларионов передвинул красный пластмассовый квадратик на офисном настенном календаре. День 22 марта 1999 года полностью вступил в свои права.
Когда Дима вернулся из курилки, где имел подобие беседы с Геной и Василием Ивановичем, в помещении новостей стало
3
Имеется в виду ситуация вокруг автономного края Косово и Метохия в составе Сербии, населённого преимущественно албанцами.
С точки зрения кадровой интриги отправка на опрос была тревожным сигналом. Задания такого рода считались нудным и неблагодарным примитивом, вроде копания канав в армии. Они, как правило, доставались сотрудникам, угодившим в опалу. Сделать что-то яркое из хаотических, порой односложных высказываний горожан было сложно, а кроме того, каждый второй респондент шарахался от камеры и микрофона, как чёрт от ладана.
Если материал получался совсем ни рыба, ни мясо, им вполне могли пожертвовать при составлении выпуска. Или, в лучшем случае, перекинуть готовый сюжет на следующий день. Тогда вероятность его появления в эфире стремилась к нулю. Лёня поехал опрашивать народ уже в третий раз подряд, что было беспрецедентно.
– Как там старик Баранников? – негромко спросила Элеонора.
Это было ее любимое прозвище заместителя гендиректора.
– Волнуется, – ответил Дима. – А ты откуда…
– Элементарно, Ватсон. Он прошел мимо нашего кабинета сразу после тебя, подбрасывая зажигалку в руке.
Элеонора, не считая педантизма, действительно отличалась редкой наблюдательностью. Общаясь с коллегами, она никак не подчеркивала свою родственную связь с Андреем Константиновичем: даже наоборот, держалась совершенно демократично, хотя без фамильярности. От нагрузки не уклонялась, всегда была готова браться и за дополнительные темы. Поблажек ей Ветров не давал, разве что критиковал немного мягче других, аккуратнее подбирая выражения.
Внешность у Элеоноры была не столь яркой, как у Оли Каминской. Светло-русые волосы и брови, прическа под мальчика, серые глаза, тонкие губы. Фигурой она тоже скорее напоминала подростка и ростом была Диме чуть выше плеча (при своих ста восьмидесяти двух сантиметрах он себя великаном не считал). Платья и юбки надевала редко, предпочитая джинсы с рубашками.
Клевцов, в отличие от Лёни Яковлева, не питал особых надежд насчет экономических перспектив. К тридцати годам он не нажил никаких богатств, зато повидал уже не один «черный день». Скромные накопления в рублях и валюте помогли продержаться в самые отчаянные моменты, но были проедены дочиста. По этой причине Дима дорожил своим местом на телеканале, и в первый же день счел, что хорошие отношения со старшим редактором лишними не будут.
Имея собственный жизненный и производственный опыт, Элеонора, его ровесница, вряд ли восприняла бы откровенные попытки угодить ей. Что-то подсказывало Диме, что эта линия поведения – неверная. Правильнее всего было держаться с ней так же, как и она с другими сотрудниками: корректно, по-товарищески, периодически позволяя себе необидные шутки, но – не переходя определенную границу. «Старик Баранников» допускался, личность же Андрея Константиновича, как и политика «Города плюс», была табу.
– Эля, слушай, а что с Ветровым? – спросил Дима совсем тихо. – Он за минутные опоздания всех гонял.