Второй Саладин

Хантер Стивен

В то же самое время Тревитту было почти все равно, уйдет он живым или нет. Ужас лишил его большей части сил, усталость отобрала остатки. У него текла кровь из разнообразных порезов, царапин, ссадин. Он был грязен до омерзения, от собственного запаха его мутило. Его преследовало ужасное уныние, ощущение собственной никчемности, чувство, что он вновь оправдал самые худшие свои ожидания.

Ты вообще ни на что не годен, Тревитт. Полное ничтожество. Всегда был и всегда им останешься.

Мексиканец пробирался между скалами, словно юркая ящерка. Вот еще что беспокоило Тревитта во всем этом деле: дорога к отступлению была одна, и она вела вверх, но что будет, когда они поднимутся

на самую вершину и гора кончится?

– Мы будем стоять намертво. Как настоящие герои, – заявил Рамирес.

– Может быть, стоит попытаться поговорить с этими ребятами?

– Пожалуйста. Говори. Вперед, на здоровье, говори сколько влезет.

– Кто они такие? Сколько их? Это что, Кафка?

Рамирес ничего не мог сказать о Кафке. Равно как и о численности их преследователей. Но, по его мнению, их было не менее пяти.

Этот Рамирес был тот еще тип: начисто лишенный любопытства, совершенно безразличный ко всему, кроме себя самого. Тревитт понимал, что и он существует для мексиканца лишь как бесполезное, но экзотическое приложение к реальности, что-то вроде второстепенного героя, удостоенного появления на странице-другой сервантесовой эпопеи собственной головокружительной жизни. Norteamericano. Рамирес презирал американцев, но Тревитт не принимал это на свой счет, поскольку толстяк относился с таким же презрением и к мексиканцам. Он презирал всех и вся: это был признак величия, символ громадной, алчной силы духа, которая в первобытные времена могла бы превратить Рамиреса в легенду, в Панчо Вилью, в ацтекского вождя, в диктатора. Или у Тревитта снова не в меру разыгралось воображение? Ведь с другой, более прозаической стороны, Рамирес был всего лишь грузный недалекий крестьянин с крестьянской хитрецой и сугубо практической сметкой.

И все же он был важен.

Каким-то образом он укладывался в общую схему, которую Тревитт никак не мог разгадать.

Он был настолько важен, что его попытались убрать, значит, настолько важен, что стоило спасти ему жизнь.

– Эй, мистер гангстер. Вы идете? – на своем приграничном английском позвал тот.

Тревитт перевернулся на другой бок и пополз вверх по склону. По крайней мере, оттуда, куда он направлялся, открывался какой-никакой вид.

Глава 42

Чарди проснулся, переполненный идеями, но не успел он даже задуматься, каким образом их осуществить, как зазвонил телефон.

– Слушаю.

– Чарди, это Майлз. Послушайте, езжайте-ка сюда. У нас тут неприятности. С Данцигом.

– В чем дело?

– Он требует вас. И только вас. Мы ему не нужны. Совсем.

– Майлз, я…

– Чарди, вы должны приехать сюда. Этот малый совсем спятил. Приезжайте сюда, черт вас побери.

Чарди оделся и через час уже входил в дом Данцига. Майлз, бледный под своими прыщами, расхаживал по библиотеке в окружении других хмурых агентов.

– Отведите его наверх, – холодно распорядился Майлз.

Чарди двинулся к лестнице вслед за молодым мужчиной. Но Ланахан перехватил его.

– Пол. Просто успокойте его, ладно? Только полегче. Не заводите его. Договорились? Не подведите меня, ладно?

– Конечно, Майлз, – кивнул Чарди.

Он в сопровождении другого агента прошел по всем этажам дома, пока наконец не добрался до самого верха.

– Он там, – сказал агент. – Третья дверь. Это его кабинет.

– Он что, действительно рехнулся?

– Он назвал Майлза русским «кротом». Майлза. Этого маленького святошу. Твердил, что мы все из КГБ. Что мы держим его здесь против его воли. Попытался позвонить Сэму Мелмену. Ланахана чуть удар не

хватил. Заявил, что знаком со всеми журналистами в городе, и собрался устраивать пресс-конференцию. Пообещал рассказать им, что управление пытается его убить, и вообще, все это – заговор ЦРУ. Майлзу приказал убираться из его дома. Сказал, пусть идет прятаться в собор. Заявил, что стоит ему только снять трубку, как через пятнадцать минут тут будет директор центральной разведки собственной персоной. Сказал Ланахану, что ему как раз нужен садовник, как-де Майлз смотрит на эту работу? И все это в банном халате, с членом навыпуск. От него разит, как от алкаша. В общем, утречко выдалось на славу. Это все было еще до девяти. Господи, Чарди, надо валить отсюда, пока не поздно. Одна неудачная операция – и потом до конца жизни не отмоешься. Хочу назад, в Южную Америку, там хоть безопасно.

Пол поблагодарил его и подошел к двери. Постучался.

– Чарди? – послышался зловещий шепот.

– Да.

– Вы один?

– Да.

Замок со щелчком отперли; дверь чуть приоткрылась.

– Быстро.

Он проскользнул в сумрачный кабинет. Занавеси были опущены, свет не горел. Чарди замер, на миг парализованный этой темнотой. Дверь за ним со щелчком захлопнулась.

Его глаза привыкли к мраку. Просторное помещение было заставлено книгами. Повсюду громоздились папки, листы бумаги, учетные карточки, подшивки статей, фотокопии. Два карточных столика были завалены бумагами. Два письменных стола у дальней стены тоже гнулись под тяжестью документов.

– Садитесь. Вон туда.

Чарди подошел, один раз поскользнувшись на карандаше. Повсюду стояли какие-то чашки, стаканы с опивками на дне. Он осторожно присел на складной стул.

– Сколько сейчас времени?

Чарди согнул руку и взглянул на свой «Ролекс». На него пахнуло кислятиной.

– Девять, – ответил он. – Утра.

Данциг, небритый, уселся напротив него в халате. Немытые волосы курчавились вокруг головы. Кислятиной пахло от него.

– Говорят, тут нет «жучков», – сказал Данциг.

– Не думаю, чтобы тут вообще где-нибудь были «жучки», – ответил Чарди.

– Куда вы запропастились?

– Мне пришлось съездить домой. Меня не было всего одну ночь.

– У вас усталый вид.

– Я плохо спал.

Но Данцига не интересовал сон Чарди. Теперь с почти комически преувеличенным заговорщицким видом он налетел на Чарди; черты его лица казались жуткими, глаза горели безумием. От кислого запаха перехватывало горло.

– Все это подстроено, верно? С начала до конца – заговор, так? Или вы тоже в нем участвуете? Знаете, они ведь пытались уничтожить вас. Когда вы вернулись из тюрьмы. И потом, всего несколько недель назад, после перестрелки на границе. Это я вас спас. Я вмешался. Чарди, они хотят погубить вас. Они вас ненавидят. И меня тоже. За что-то, что я сделал, что я знаю. И все это – часть…

Он вдруг умолк и заплакал.

Чарди стало неловко. Он молча смотрел.

– Чарди. Помогите мне, – попросил Данциг. – Не дайте им убить меня.

– Если вы останетесь здесь, с вами ничего не случится. Просто оставайтесь здесь – вам нечего бояться тех людей внизу.

На Данцига вдруг накатил неожиданный прилив энергии: он грузно всколыхнулся, шарахнулся, заметался между кипами книг, папок и бумаг, оскальзываясь, сметая все на своем пути.

– Мы с вами – естественные союзники в этом деле. Правда. Мы – единое целое, честно. Вы – физическая составляющая, я – умственная. Помогите мне, Чарди. Вы должны дать мне слово, вы должны мне помочь. Они пытаются избавиться от нас обоих, неужели вы не видите? Вы и я, мы связаны. Каким-то образом.