Второй Император
Шрифт:
– Однако, – произнес ошарашенный Минж, – говоря о едином Боге, что вы конкретно имеете в виду? Это личность или высшая сила, или все-таки Дао, как начало всего Сущего, вечное и неизменное, которое противостоит всякому относительному и обусловленному существованию?
– Для нас Бог – это, в первую очередь, Творец всего, видимого и невидимого. Он везде, Он – Дух, но Он непричастен бытию, которое Он создал и Его имя запрещено даже упоминать в суете нашей жизни. Безусловно, Он – Личность, ибо Он – Господин, Он разговаривал с пророками и дал через них нам Закон, по которому мы живем. Вне сомнений,
– …бежит Вселенная, – самопроизвольно повторил Минж. – Вы сказали «от лица его бежит Вселенная» – что это значит?
– А то и значит, – авторитетно заявил Иаков, – что он есть Истинный Свет; и как тьма ночи исчезает при приближении дня, так исчезает мрак неведения при сиянии Божественных Истин.
– Но где здесь Вселенная, которая бежит?.. – снова спросил Минж, пытаясь все-таки уяснить суть дела.
– Познание Бога побеждает законы Вселенной, – ответил сидевший рядом с раввином сухонький старец по имени Шлома. – Прозревший в глубины ожественных тайн теряет из виду окружающий мир, и последний перестает существовать. Ибо мы знаем только то, что способны воспринимать в данный момент жизни.
– То есть, Вселенная не исчезает? – резюмировал Минж.
– Нет, исчезает, – возразил Шлома. – Вселенная не вечна, вечен только Б-г! И в нем – ни тени перемен.
Вот ведь чувствовал Минж, что не получит он на свой вопрос ясного и конкретного ответа. Правда, евреи таки преподнесли ему подарок. И хотя они и не ответили настолько точно, как он того желал, оказывается, их Бог мог вполне оказаться тем самым Властелином мира, который приблизился к нему ранней весной. И от лица Его… бежала Вселенная.
– Бог всегда над нами, – произнес хозяин дома, – и мы ходим под Ним, но извольте, уважаемый ребе, что говорит Закон о нашем деле?
– Закон говорит, что он, – раввин Иаков посмотрел в сторону Минжа, – либо должен быть рожден еврейской женщиной, либо должен быть обращен в нашу веру, как того требует Галаха(46), и совершить брит-мила(47). Пророки Эзра и Нехемия(48) категорически запретили смешанные браки.
– Но как это исполнить на практике? – всплеснул руками Аарон. – Шутка ли… Вполне возможно, этот милый юноша согласится принять обрезание, но как на это посмотрит господин Гуожи? Опять же, уважаемый ребе Иаков, в наших домах полно китайских женщин, многие, включая нашего представителя в правительстве, абсолютно ничем уже не отличаются от коренных народов. О каком запрещении может идти речь?
– Ну, вы же понимаете, любезный Аарон, дело деликатное… – погладив бороду, продолжил раввин. – Все зависит от желания сторон найти приемлемое для всех решение…
При этом он поднял руки к небу и снова погладил бороду.
– Я понимаю, говорите, сколько, – произнес Аарон, показывая на пальцах определенные сумы.
– Ну, я не знаю, не знаю… – повторял раввин, закатывая глаза.
И только когда Аарон разогнул все пальцы, раввин Иаков, вздыхая, кивнул головой.
– И все равно господин Минж должен совершить брит-мила. Пусть даже он это сделает совершенно тайно от всех.
Раввин Иаков сердечно посмотрел на гостя и широко улыбнулся,
– Смоква, дерево нашей далекой родины, – печально произнес он. – «Аще забуду тебя Иерусалиме, забвенна буди десница моя»(49). Чудесный город, прекрасная земля! Вам, конечно, любезный Минж, наверное, небезынтересно узнать об этом… Увы, мы не бродяги нищие какие и скитаемся по миру не по своей воле.
При этом старец живописно поднял персты к лицу. На пальцах сверкнули дорогие кольца.
«Да уж, – подумал Минж, – нищим Шлому уж никак не назовешь».
– Но что же произошло? – удивился Минж. – Разве вы не вправе вернуться к себе домой? Может, вам нужна помощь? Я думаю, можно даже снарядить целую армию. – Ой, вей! И не говорите! – всплеснул руками Шлома. – Евреи – самые бесстрашные воины. Масада не сдается… Масада вся погибла(50)!
У старца из глаз вдруг закапали частые слезы.
– Вы меня извините, – Шлома вытирал глаза белым платком, – это нельзя вспомнить без содрогания и слез.
И он поведал Минжу, как могущественная Римская армия разрушила прекрасный Иерусалим, и как маленькая крепость Масада, насчитывающая всего тысячу защитников вместе с женщинами и детьми, держалась три года… И как они умертвили себя, выбрав свободу и смерть вместо унизительного рабства. «Пусть наши жёны умрут не опозоренными и наши сироты не изведают горечи рабства… Уже давно постановили мы не подчиняться ни римлянам, ни другим властителям, кроме одного только Бога, ибо только Он истинный и справедливый царь над людьми».
Минжа поразил рассказ Шломы. В один миг он почувствовал неизлечимую тоску этих людей, их высокую и гордую любовь к своей родине, к своему Богу… И горечь необратимой потери, впечатанную в их души и их сердца. «Именно так и должны поступать настоящие герои, и именно такая вера и преданность своему Богу заслуживает самых высоких похвал… Оказывается, они любили своего Бога! Возможно, – подумал Минж, – Бога можно любить, просто по- человечески, как дети любят родителей, как сын любит отца… Не созерцать сверкающие дали, в которых ни форм, ни определений, а любить простой детской любовью, доверяя Ему все свои сердечные тайны». При этой мысли у Минжа самого накатились слезы на глаза.
Еврейское собрание глядя, как глаза Минжа наполняются слезами, вмиг всё разрыдалось: они били себя в грудь и лезли целовать гостя, так искренне разделяющего их печаль и боль.
Затем они поднялись, пригласив Минжа и Ревекку в круг, заиграла музыка, и евреи начали свой танец – ликующий и печальный, неистовый и самозабвенный.
Глядя на эту исступленную радость движений, Минж и сам начал вторить ей, и это оказалось совсем несложно, просто слушая свое сердце, изливая из него всё, о чем оно хотело бы сказать.