Второгодник

Литвишко Олег

— Неси ко мне домой. Знаешь, куда? Вовка, беги в медпункт за Надеждой, объясни ей, что к чему, пусть возьмет с собой, чего надо. Петрович, да держи же ты голову, трясешь ведь! Санька, беги вперед — поставь чайник на плиту. Только воды набери! — Указания сыпались, как пулеметная дробь.

Я попытался открыть рот, и, похоже, мне что-то удалось — смог вытолкнуть из себя слова:

— Таблетку от головы…

— Что, сыночек? — воткнулось мне в ухо.

— Таблетку от головы, — повторил я более уверенно. — Откройте глаза…

— Сейчас… сейчас, сыночек, чуть-чуть

осталось. Домой только… это рядом. — Уже можно понять, что голос волновался, а потому говорил не очень связно. Боль отступала, правда, не торопясь, и, вообще, все было очень плохо: трясло, жутко болела голова, глаза не открывались, в нос кто-то напихал какой-то гадости, и он не дышал. Терпение заканчивалось, хотелось заорать, но в горле, будто кляп, торчал какой-то ком. Оставалось только мычать, что я и делал, вкладывая в это нехитрое дело всю безнадегу ситуации.

— Сейчас, сыночек, сейчас.

Более чем странная ситуация: какой-то Голос, мое общее состояние, звуки снаружи кокона… Все это не добавляло адекватности моим мыслям, но и на сон было не похоже. Росла Злость!

— Какой, к чертям, сыночек! У меня внучек полная горсть! Эй, кто-нибудь, помогите! — все это я художественно промычал, но никто не понял.

Наконец меня донесли и положили, поддерживая под голову, дали попить воды. Ком в горле сжался настолько, что удалось попросить таблетку от головы. Кто-то что-то положил в рот и снова дал попить. Эти действия сопровождались какими-то словами, разными голосами, шумом шагов, хлопаньем двери — но все пролетало мимо моего сознания, не зацепляясь.

— Глаза протрите! — произнес я так, что смог себя услышать.

— Странный голос, скорее даже голосок! — пронеслась мимо какая-никакая мыслишка.

Боль затихла почти полностью. Толкалось что-то в виски, но терпеть было можно. Смоченной тряпкой кто-то протер глаза, и вскоре один, левый, открылся.

— Вот же, епрст — на краю кровати с тряпкой в руке сидела моя мама, невозможно молодая и родная. Внутри все сжалось и затихло. Значит, все-таки я сплю, а так хотелось чуда. Все замерло: звуки и ощущения. Судя по шевелящимся губам, мама что-то говорила. Но во мне стояла звенящая тишина.

Не знаю, сколько времени это длилось, но, когда мама дотронулась мокрой тряпкой до моей щеки, все взорвалось! В мозг тысячами игл ворвались звуки, смыслы, память — жизнь.

— МАМА??! — полушепотом спросил я, беря ее за руку. — Это ты?

— Ну, а кто же, сыночек? — это был ее голос, и это было одно из двух имен, которым она меня называла, — Игорек и сыночек. Я зажмурился и затих, переживая невозможное, что было совсем непросто. Из всего окружающего хоть какую-то материальность имела только мама. До нее можно было дотронутся, и еще: она была теплая.

Все остальное не лезло ни в какие рамки и не поддавалось никакому осмыслению.

— Боже, помоги! — взмолился я, "а в ответ тишина". Такой неопределенности мое сознание не выдержало и отключилось.

Когда я очнулся, за окном было темно. За столом сидела мама и что-то читала. Тело и голова вели себя вполне миролюбиво и не болели. Единственное,

что было не так, — это сильная слабость, впрочем, приятная. Не хотелось вставать, говорить и думать. Лежал, как огурец на грядке, смотрел на маму и млел от того, что вижу ее. Как же давно я видел ее такой? Собственно, всю мою прошлую жизнь. Судя по маме, лет пятьдесят назад. Как же я люблю ее!

Похоже, она почувствовала взгляд, обернулась и посмотрела на меня, еще не вынырнув из книжных событий.

— Сыночек, ты проснулся? Слава Богу! Я уж надежду стала терять… Ты спишь больше суток!

— Мамочка… — я улыбнулся и снова уснул.

Когда проснулся следующий раз, то было светло. Мама, стараясь не шуметь, одевалась, а мое тело было полно сил, во всяком случае — так казалось.

— Сыночек, проснулся? Как ты себя чувствуешь? Есть хочешь? Что-нибудь болит? — мама всегда ставила еду выше всяких там болячек. Кормить меня она могла без остановки весь день, и если я говорил, что есть не хочу, то воспринимала такую неправильность, как сигнал к атаке. Приходилось позорно убегать с поля боя. Но сейчас есть хотелось, причем зверски, что и сказал маме. У нее открылось второе дыхание, и частота движений возросла в разы, поднимая ветерок и закручивая его по стенам. Через мгновение торнадо квартирного масштаба вылетело на кухню.

Когда я увидел на столе до боли знакомую чугунную сковородку с жареной картошкой и большой отбивной, то понял, что одно чудо в моей жизни все-таки случилось, и меня перенесло по волнам времени к моей молодой маме. Разглядывая картошку, вдыхая ее аромат, постепенно и с большим удовольствием свыкался с мыслью, что эта женщина, которая пахнет, как мама, говорит, как мама, и готовит, как мама, не может быть духом, сном или чем-то иным. Это просто настоящая МАМА!!! А я ее семилетний сын, которому внутри шестьдесят один год. Приснится такое не могло. Ну, никак! Дела!!!

Попытку вскочить с кровати мое тело не одобрило, и голова, резко закружившись, едва не сбросила меня на пол. Снизив обороты, добрел до рукомойника и умылся, попутно ощупав сливу носа и оплывший глаз, который по-прежнему ничего не видел. Из зеркала на меня смотрел Я, малой, со страшным, избитым лицом. Общая картина бытия обрастала деталями, подтверждая ту мысль, что я попал в собственное детство. Хотелось завизжать от радости, но торопиться сделать это было боязно из-за возможного подвоха и последующего разочарования. Много раз мечтал об этом и, похоже, накликал.

Сделав утренние дела и приблизившись к столу, мое существо, все чувства, ощущения и прочие рецепторы услышали, увидели, унюхали это божественное блюдо, которое последний раз попадало мне на зуб еще в школьные годы. Это чудо называлось — мамина картошка "по-царски". Божественно, непередаваемо, бесподобно! Мне казалось, что я чувствую запах каждой картошинки в отдельности, каждой лаврушинки и перчинки — таким острым было мое восприятие. Удивленно оглянулся — и вдруг сотни разных запахов и звуков пронзили меня своей ясностью и в то же время неуместностью. Ничего похожего испытывать мне не доводилось.