Второгодник
Шрифт:
— Давай по порядку, — я постарался перевести разговор в деловое русло, но получалось у меня так себе. — Ты Кутепову и Долгополову рассказала? Нет? А чего ждешь!? Звони Кутепову, он поднимает на уши Косыгина, а тот пусть приструнит нового союзного Министра просвещения Прокофьева Михаила Алексеевича. Он всего три месяца в должности, ему нужны громкие успехи… Звони, я тоже позвоню, после тебя… А ты не знаешь, кто журналистов поставил в известность?
— Нет! Они тут все, как вороны на тухлое мясо, слетелись, как будто ждали.
— Как будто ждали… Ладно звони Кутепову,
В моей голове зашевелились мысли о заговоре, только кто бы мог его устроить…
— Тут еще вот какое дело — Сергей Афанасьевич куда-то пропал. Оставил записку, что поехал к другу, возможно, там останется жить. Он нам сильно помог со следствием…
— Он полковник КГБ. Его, скорее всего, убрали от скандала подальше… Все, звоню завтра с утра.
Кутепов выслушал Нонну молча, а потом сказал:
— Оставить панику. Увольнение сельского директора — это прерогатива заведующего РОНО, а в нашем случае — это Долгополов. Министр не может этого сделать… Короче, Нонна Николаевна, еще повоюем. Я звоню Данилову и Косыгину, все проясним.
Началась телефонная война, которая длилась четыре дня и ее вершиной стал звонок Косыгина Шелепину.
— Саша, ты когда последний раз читал "Комсомольскую правду"?
— Да вот, на столе лежит. Крутые события завертелись.
— Саша, скажи, зачем ты посоветовал Прокофьеву снять Карасеву с директорства?
— Алексей Николаевич, а как иначе? Там же школьники ножами убили двадцать человек! Уму не постижимо! Вся общественность на дыбы встала. Такое нельзя замалчивать, это не по-коммунистически.
— Саша, а ты не думаешь, что вмешиваться в работу подчиненных мне Министров — это не совсем правильно с твоей стороны? — тихим голосом спросил Косыгин.
— Я не вмешивался, а дал дружественный товарищеский совет, как бы я поступил на его месте.
— Ты хочешь обсудить этот вопрос на Политбюро? Там я бы смог объяснить, что является дружественным советом, а что вмешательством в работу Совета Министров. Есть еще один маленький вопрос: кто стимулирует "Комсомольскую правду" писать неправду? Защищаться от нападения двадцати пьяных уголовников, которые шли в село мстить за побитых товарищей, совсем не то, о чем пишут в газете.
— С этим следует разобраться и посоветовать товарищам внимательнее относиться к материалам, которые они публикуют.
— Так до чего договоримся? Мне снимать Прокофьева или отзовете свой совет?
— Я позвоню…
— Хорошо, пусть он меня наберет, когда во всем разберется. Ну, а глупости в газетах — это и вовсе ваша вотчина. Думаю, вы понимаете, что у меня есть все протоколы следствия, а не только слухи.
— Да. Я все понял.
— Я его жду у себя завтра в 16.00. Всего доброго, Александр Николаевич.
На следующий день вся эта история закончилась. Как часто происходило в СССР, она просто уснула летаргическим сном и не проснется, если кому-нибудь не понадобится пнуть в бок своего конкурента.
Михаил Алексеевич Прокофьев сидел в кабинете Косыгина и всем телом чувствовал разницу между ним и пацаном Шелепиным — его натурально трясло,
— Михаил Алексеевич, вы в курсе тех педагогических процессов, которые вот уже второй год происходят в Кингисеппском районе Ленинградской области?
— Да, я слышал.
— Только слышали? Странно, вы уже больше полгода возглавляете Министерство просвещения, сначала в РСФСР, а потом и СССР и только слышали. Странно. По заключению экспертов там сейчас происходит революция в педагогике, а Министр не в курсе… У вас два пути: либо возглавить эту революцию, либо встать у нее на пути. Подумайте над этим и расскажите через недельку о своей позиции. Хорошо? Замечательно, тогда я вас больше не задерживаю.
Михаил Алексеевич Прокофьев, уважаемый академик, доктор, профессор, союзный Министр слился из кабинета Алексея Николаевича Косыгина, как нашкодивший шелудивый котенок. Ему было горько, обидно и стыдно… за свою дурость, и он знал, кто в этом виноват.
.
Я сидел в приемной начальника Управления КГБ по Ленинграду и мандражировал. Меня банально трясло, нижняя челюсть совершала амплитудные колебательные движения вверх-вниз так сильно, что пришлось наклонить голову, чтобы это не стало заметно всем присутствующим.
Адъютант, делая вид, что работает с бумагами, наблюдал за мной и уголком рта улыбался. Наконец он не выдержал и предложил воды:
— На, парень, выпей — полегчает. Не волнуйся ты так, Даниил Павлович вполне миролюбивый дяденька, он не съест.
— Спасибо, — я отпил воды, а когда все-таки зубы предательски стукнули о край стакана, отчаянно покраснел.
Обстановка в приемной разрядилась, люди расслабились и заулыбались, обратив вдруг внимание на малолетнего пацана, который вместе с ними сидит в приемной "жуткого" начальника.
— Молодой человек, а вы тоже на прием к Даниилу Павловичу? — спросил мужчина в форме пехотного полковника.
Я молча кинул, еще ниже опуская голову. Ничего не мог поделать со своим волнением, не помогал ни мой богатый опыт предыдущей жизни, ни опыт общения с начальниками такого уровня. Молчал также здравый смысл, и не помогали приемы самовнушения. От этого злился на себя еще больше, и, соответственно, еще сильнее трясло.
Я резко встал и осипшим голосом спросил: "Можно я постою?"
У меня совсем не было чувства физической опасности от сегодняшнего визита, несмотря на всю грозность той должности, которую занимал Даниил Петрович Носырев. Каких-то двадцать лет назад обратиться к такому начальнику даже представить себе было нельзя, такая мысль в принципе не могла родиться. А сейчас… времена изменились. Меня трясло по другой причине — от собственной беспомощности. Беспомощности от того, что, несмотря на ничтожность просьбы, с которой я намерен обратиться, и несмотря на то, что для помощи мне генералу достаточно сделать всего один звонок, я понимал, что шансы получить требуемое, если и не равны нулю, то очень близки к тому.