Шрифт:
Довоенная мечта Степана Пескова сбылась: он был в Москве. Ещё раньше, до войны, в те давние мирные дни, когда проживал в станице Богаевской, на берегу Дона, он мечтал о том часе, когда приедет в Москву. И справедливость требует сказать, что, по всем признакам, желание его должно было сбыться ещё в сорок первом году. Как огородник-опытник он должен был поехать на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, где собирался всех удивить своими помидорами, которые вызревали только на его участке. В сорок первом году поехать в Москву не удалось: грянула война — Песков ушёл в армию.
И вот теперь, в мирные дни, оказался в Москве. Приехал
Он был нетороплив, твёрд и упрям. Все эти свойства пригодились ему в военной профессии бронебойщика.
Вторым номером у него был сибиряк, тоже спокойный, медленный, большой физической силы человек. И разговаривали они, неспеша, коротко. Утром, открыв глаза, Песков обычно спрашивал:
— Ну, что, Сибирь, выспался?
— Выспался, а ты, Дон?
— Вполне.
Так начиналось утро.
В Москве Песков был один. Его напарник, раненый уже под самым Берлином, сейчас поправлялся в госпитале на берегу Балтийского моря.
В этот день Песков был в особенно хорошем расположении духа: только сегодня он получил в Кремле орден Ленина — и, позвякивая орденами и медалями на новом мундире, ходил по Москве и степенно, но четко, с неуловимой солдатской ловкостью козырял старшим по званию.
Уезжать на Дон он должен был завтра утром. Таким образом, в его распоряжении оставались почти целые сутки. Ещё до войны ходили всякие рассказы о московском Парке культуры имени Горького: о разных каруселях, вышках, гигантских шагах и прочих забавах, которые интересуют и взрослого человека; слышал он и о Зелёном театре, вмещающем много тысяч человек.
Песков решил направиться в Парк культуры. Скоро он уже шёл по широкому Крымскому мосту и смотрел на спокойную поверхность Москвы-реки, которую пересекали в разных направлениях десятки скользящих, как стрелы, лодок. Он смотрел на реку, и она напомнила ему Дон. Уже подходя к последнему пролёту моста, Песков увидел очертания самолётов, поднятые к небу стволы зенитных орудий, пушки-самоходки... Большая вывеска над воротами извещала, что здесь находится Выставка образцов трофейного вооружения. Где-то вдали, в парке, слышались звуки духового оркестра, отголоски песен, а здесь, на Выставке, посетители осматривали мир укрощенной смерти, как рассматривают в музеях чучела некогда сильных и опасных зверей.
Тогда Песков изменил своему первоначальному решению и пошёл к воротам Выставки. Его снова потянуло к тому, с чем приходилось встречаться в тяжкие годы войны.
Здесь, на берегу реки, в тени деревьев, стояли сотни самолётов, пушек, миномётов, танков и всякого другого вооружения.
Песков проходил мимо «Мессершмитт-109», — и у него возникали воспоминания, как носились «мессеры» осенью сорок первого года по дорогам Смоленщины; он смотрел на тупорылые «юнкерсы» — и снова вспоминал воющий звук сирен и разрывы бомб.
Песков проходил мимо пушек. Большие и малые, целые и повреждённые, они молча стояли перед ним. На них он смотрел, как всегда, с интересом. Маленький осколок немецкого снаряда он до сих пор носил где-то в бедре, и осколок этот, как говорил сам Песков, «прижился» и «вёл себя прилично».
Неподалёку от орудий он увидел самоходные пушки и танки. Рябые «тигры», «пантеры», «фердинанды» стояли перед ним, зияя пустыми, глубокими жерлами орудий. Знакомое чувство сжало сердце. Это чувство
Ему вдруг стало жарко и весело. Он почувствовал, что вот сейчас ему нужен позарез человек, с которым можно было бы поделиться, сказать ему о том, что здесь, в Москве, он встретил своего первого «тигра».
Мимо Пескова проходил небольшой старичок в светлом пиджаке. Видимо, он пришёл впервые на Выставку, и все эти «образцы» были для него в самой деле диковинными. Он остановился около Пескова и с уважением спросил;
— Это и есть те «тигры»?
— Они самые, — охотно ответил Песков.
— Подумать только... махина, а останавливали их.
— Останавливали, папаша, — Пескову хотелось говорить. — А это мой «тигр», папаша, самый первый.
— То есть в каком смысле ваш? — старичок недоверчиво посмотрел на Пескова.
— Мой самый, что ни на есть настоящий. Я его подбил на Курской дуге.
Старичок всё еще недоверчиво смотрел на Пескова:
— Да... бывает, — неопределённо сказал он. — Жарко-то как сегодня!
Недоверие звучало в его голосе. И хотя он и ничем как будто не выдавал сомнения, но чуткое ухо Пескова услышало оскорбляющие его нотки, и ему безудержно захотелось доказать старику, что именно он, а не кто другой, подбил этого «тигра» в 1943 году под Курском, и что именно он, Степан Песков, собственноручно вывел краской слова «Ку-ку!» Он так и сказал:
— Это я сам написал, папаша. Видите: «Ку-ку»?
— Вижу... А как же вы его?
— А так. Да если вы, папаша, не спешите, я вам с превеликим удовольствием расскажу сию повесть. Присядем.
...Душные июльские дни 1943 года застали часть, в которой служил Степан Песков, на крутом выступе Курской дуги. Деревенька, по околице которой проходила линия нашей обороны, была небольшой точкой, крупинкой, но крупинкой важной и играла ответственную роль в сложной, хорошо продуманной системе обороны.
В садах зрели яблоки. На всём участке фронта было как-то особенно тихо. Рядом, в деревне, жители, обманутые тишиной, готовились к уборке, пололи огороды. Хозяйка домика, в котором квартировали Песков и Кузнецов, раздобыв где-то ведро краски, решила выкрасить ставни, крыльцо и двери. Только люди военные понимали, что тишина эта была обманчивой, что немцы молчат не случайно и не случайно все прилегающие к фронту леса и рощи забиты нашей артиллерией и танками.