Вся ночь впереди
Шрифт:
Молли не заметила его взгляда. Она во все глаза смотрела на Эми, и выражение ее лица Остину очень не нравилось.
У нее на лице отражались недоверие, смущение и боль. Тут до Остина наконец дошло, что мать и дочь прежде никогда не ссорились. У них даже малейших расхождений во мнениях никогда не было. Они всегда держались вместе, а он, Остин, вроде бы в их компанию не вписывался и держался от них в стороне. Теперь в их с Эми компанию не вписывалась Молли.
Он видел, как она кусала губы, а потом отвернулась от Эми. Но не раньше, чем ему удалось заметить у нее на глазах
Неожиданно Остин подумал, что ему вовсе не хочется становиться причиной раздоров между матерью и дочерью.
Эми готовилась уже отправить ему в рот новую порцию лосося, как вдруг он положил ладонь ей на руку и остановил ее. После этого он вынул у нее из пальцев вилку и сделал попытку самостоятельно подцепить кусок рыбы с тарелки. Это и впрямь оказалось не так-то просто, особенно с его координацией движений.
«Держи вилку крепко и на одном уровне с линией рта, – говорил он себе. – А потом делай движение головой вперед. Главное – правильно рассчитать движение. В нем все дело».
В следующее мгновение рыба оказалась у него во рту, а рука с вилкой безвольно опустилась на край стола. Некоторое время Остин отдыхал и набирался сил перед тем, повторить всю серию движений снова.
Эми смутилась.
– Мама… – позвала она мать, повернув голову через плечо.
Молли переключила внимание на мужа и дочь в тот момент, когда Остин подносил ко рту вилку со вторым куском рыбы.
– Ты только посмотри, как хорошо у него получается! – с энтузиазмом воскликнула Эми. Определенно она считала, что ее присутствие вдохновило отца на подвиги.
Молли встретила взгляд Остина, ничуть не изменившись в лице. Она не собиралась обвинять его в нечестности и ни словом не обмолвилась Эми о том, что отец, по большому счету, ее разыгрывал.
– Это радует, – вот все, что она сказала.
Безоговорочно принимать ситуацию было вполне в духе Молли. Прежде Остин видел в этом проявление слабости. Главным образом, потому, что он сам всегда старался обратить любое жизненное обстоятельство себе на пользу. Теперь же, после стольких лет совместной жизни, он вдруг задался вопросом: не заключалось ли в ее молчаливом приятии судьбы куда больше мудрости и силы, нежели слабости?
Остин собирался сменить гнев на милость и не изводить Молли капризами, но потом, когда он подслушал, как она разговаривала по телефону – а разговаривала она, как ему показалось, очень тихо: секретничала, не иначе, – это его желание растаяло без следа.
Включив стоявшую на тумбочке лампу, он потянулся к звонку и с силой вдавил кнопку. Он звонил долго, настырно и оставил звонок в покое лишь в ту минуту, когда услышал в коридоре звуки приближающихся шагов.
Когда Молли, запыхавшись, влетела в комнату, он уже заканчивал выводить на листе бумаги слово СУДОРОГИ. Посмотрев на Молли, Остин вспомнил, как год назад сам носился вверх-вниз по лестнице, пытаясь выяснить, куда вдруг подевалась его жена. И выяснил: она от него ушла.
Отбросив ненужные воспоминания, он показал ей табличку, отметив про себя, что в зажиме осталось всего несколько листов, и для того, чтобы его с Молли
– Где? Где у тебя судороги?
Остин коснулся левого плеча, парализованного после удара. В настоящий момент оно продолжало пребывать в неподвижности, но, помимо этого, никаких неприятностей ему не доставляло.
Молли поняла, что от массажа ей не отвертеться. Вздохнув, она подошла к мужу и стала расстегивать на нем пижаму.
Не зная хорошенько, зачем он это делает, Остин положил правую здоровую руку ей на запястье и остановил ее.
Она подняла глаза и вопросительно на него посмотрела. Ее лицо находилось от него на расстоянии фута. Свет лампы отражался в ее блестящих темно-рыжих волосах, придавая им золотистый оттенок.
Было далеко за полночь. Остин поднял Молли с постели, поэтому одета она была соответственно. Она набросила на себя старый белый пеньюар, открывавший ее ноги чуть выше колен. В этом халате ей было удобно: за годы носки она до такой степени с ним сроднилась, что он стал для нее чем-то вроде второй кожи. Зато и в стирке он за это время побывал миллион раз и местами совсем вытерся. Особенно на ее выпуклостях. Остин готов был поклясться, что видит под пеньюаром темные пятна ее сосков.
Руки и ноги у Молли были покрыты ровным южным загаром. Это лишний раз напомнило Остину, что они провели год в разлуке. Но разве они не существовали отдельно друг от друга, даже когда жили под одной крышей? Они и сексом занимались, как случайные знакомые, решившие провести вместе ночь.
– Остин?
Он продолжал стискивать пальцами ее запястье. Неожиданно ему пришло на ум, что он не хочет, чтобы она снимала с него пижаму. Он стеснялся своей бледной кожи, которая по сравнению с ее – загорелой и упругой – казалась еще более нездоровой.
Он покачал головой, выпустил ее руку из плена и кивком указал на дверь: уходи, дескать.
Молли, однако, успела разгадать его игру и уходить не торопилась. В самом деле, зачем ей было тащиться наверх в спальню, если она не сомневалась, что через минуту Остин снова поднимет трезвон?
– Раз уж я пришла, позволь мне все-таки заняться твоим плечом.
Она опять потянулась к пуговицам у него на пижаме.
Раньше он пижам не носил – считал, что это удел стариков. Однако после инсульта пижаму все-таки купил, поскольку стал мерзнуть. Кроме того, он сделался болезненно чувствительным даже к малейшим сквознякам и часто простужался. Это не говоря уже о том, что надеть футболку с его парализованной левой рукой было не так-то просто.
Фамильярность, с какой жена спустила с его плеч пижамную куртку, лишний раз напомнила ему о том, что раньше они с Молли жили вместе, а потом она его бросила.
Между тем Молли налила себе в пригоршню немного специального масла, растерла его в ладонях и стала массировать больное плечо мужа, предварительно велев ему лечь на бок. Чтобы работать было удобнее, она присела на край его кровати.
Прежде чем Остин окончательно себе уяснил, что происходит, ее руки уже порхали по его телу, разминая мышцы и втирая душистое масло в кожу.