Встретимся в раю
Шрифт:
Кое-что Иванцов под эгидой столоначальника наскреб и одного чиновника уже начал разрабатывать. Первые результаты оказались скромными — удалось, например, невинно напутать с оформлением поставок новой полиграфической техники в счет пая, что несколько подорвало доверие англичан к деловитости российских партнеров. Но этого было мало.
Гришу Шестова, не включая в группу, Рыбников приставил персонально к юрисконсульту наблюдательного совета Вануйте. Юрисконсульты славились как мздоимцы. За хорошие деньги они умели в огромном своде противоречивых российских законов найти любую лазейку. И Шестов добросовестно,
Шестов изучил все контакты юрисконсульта, все суммы жалованья и премий, гонораров и приработков, докопался до каждого счета из магазина и прачечной. Консультант с женой и маленькой дочерью жили предельно скромно. Машину купили в рассрочку, дачей пользовались казенной, котиковую шубу справили к первому скромному юбилею свадьбы. Вануйта не пил, не курил, любовницы не имел, гостей не приглашал, лишние деньги аккуратно обращал в акции «Минотавра» и других солидных фирм. За жену тоже нельзя было уцепиться. Сразу после рождения дочери она оставила службу в гимназии и жила затворницей.
Как явствовало из личного дела юрисконсульта, он с отличием закончил курс наук, в комсомоле и компартии не состоял, политической деятельностью не интересовался, голосовал исправно за кандидатов Трудовой партии. Хоть в рамочку вставляй и на стенку вешай вместо иконы…
Весьма скромно в личном деле было отражено начало карьеры Вануйты. Родился, учился, направлен на учебу по квоте нацменьшинств. Диплом. Недолгая работа в суде и… Зияние в трудовой деятельности на восемь лет. Запись в личном деле невнятно объясняла: стажировка за границей.
Все это Рыбникова насторожило. Не видел он юного Вануйту, отличника школы и педагогического техникума, этакого ненецкого Ломоносова, с обозом семги бредущего в Москву. Не видел! Да еще эти восемь лет… Год, другой — понятно. Но восемь! Интересно, переписывался ли Вануйта с родственниками эти годы, наезжал ли в гости, какие слал подарки? Не мог же человек столько болтаться между небом и землей, не оставляя следов. Однако никак нельзя было подойти к Вануйте и ненавязчиво, по-дружески спросить: а скажите, любезный Иван Пилютович, где это вас восемь лет носило, чем занимались, и не с этих ли занятий вы теперь такой скромный?
— На родине надо копать! — убежденно сказал тогда Рыбников. — В юности человек много делает глупостей, первых врагов заводит, первых девушек… Авось и найдем ключик к неприступному Ивану Пилютовичу. В общем, Гриня, собирайся в Нарьян-Мар.
И вот теперь Николай Павлович с нетерпением ждал Шестова из командировки в столицу Северо-Ненецкой республики.
Гриша не заставил себя ждать. От Домодедова он домчался за каких-то полтора часа, что по слякотной дороге само по себе являлось рекордом. Он ввалился в березовый кабинет как был — в огромном пуховике с капюшоном, ватных армейских штанах и собачьих унтах, оставляющих на паркете черные следы. На скулах Гриши пламенели пятна морозных ожогов, глаза ввалились, а одна дужка у знаменитых очков была перемотана красной изолентой.
— Хорош! — встал из-за стола Рыбников. — Ну, поцелуемся… А другой изоленты — что, не было?
— Спасибо летчикам с геликоптера,
— Из лагеря?
— Ну да, из лагеря… Там их много, оказывается, лагерей. Меньше семи лет сроков нет ни у кого. Волки тундры!
— Значит, замечательно проветрился, — подмигнул Рыбников. — Северная экзотика, здоровый воздух… И от газетной рутины отдохнул. Две недели отпуска! Лишь бы в дело…
— В дело!
Гриша схватил свой обшарпанный кейс и пошлепал подошвами унтов к столу Рыбникова. По обмороженному лицу его блуждала торжествующая улыбка. Он собрался открывать кейс, но Рыбников перехватил Гришину руку и кивнул на безмолвные фотоберезы на стенах:
— Ты же голодный, брат! Поехали, я угощаю.
И вывел Гришу из кабинета. В «ситроене» Рыбникова они за несколько минут домчались к подъезду «Кис-киса», и важный Петрович с лоснящейся мордой проводил их в знакомый одиннадцатый нумер с окнами на Тверскую.
Только здесь Рыбников нетерпеливо пощелкал пальцами:
— Не томи, показывай!
— Э, нет! — засмеялся Гриша. — Однако, начальника, твоя спирт давай! Впрочем, и от водки не откажусь. Есть за что выпить.
Пока Рыбников заказывал обед и разливал в тонкие рюмки любимую «смирновскую», Шестов достал из кейса и разложил на столе фотографии и диктофонные кассеты. Выпил, крякнул, понюхал рукав свитера и сказал:
— Смотри, Николай Павлович, внимательно… Это наш клиент. А это совершенно неизвестный тебе гражданин. Скажи, есть между ними сходство? Ну хотя бы самое общее?
— Что-то есть, — с сомнением сказал Рыбников. — Может, тип лица?
— Тип лица! — отмахнулся Гриша. — Он у них один, этот тип, — что у ненцев, что у селькупов или нганасанов. Слышал о таких? Не в типе дело. Посмотри и подумай: могут ли эти люди оказаться близкими родственниками?
— Конечно, нет, — уверенно сказал Рыбников. — Наш клиент покруглей, скулы не выпирают, глаза… совершенно другой разрез, нос аккуратный. А у этого вместо носа двустволка какая-то! Две дырки…
Гриша перевернул фотографию неизвестного, и на обороте Рыбников прочитал: «Иван Пилютович Вануйта, уроженец села Андига. Начальник Выучейского отделения СГБ подпоручик Ладукей». И печать с орлом.
— Еще один? — удивился Рыбников.
— Просто один, — сказал Гриша. — Единственный и неповторимый. А нашего клиента на фотографии не признали ни в Андиге, где у него по идее куча родственников, ни в Выучейском, где он должен был в школу ходить, ни в Нарьян-Маре, где он якобы учился в педагогическом техникуме. Зато настоящего Вануйту, с дырками вместо носа, в Нарьян-Маре знают хорошо. Один старичок преподаватель сокрушался, что Иван Вануйта рано умер — способный, мол-, был студент, светлая голова.