Встречи
Шрифт:
К ферме Бор подъехали мы незадолго до вечерней дойки.
— То само, Борис, ты нас на хорошую ферму привез? — подозрительно спросил Федор Александрович, оглядываясь по сторонам. — Я, то само, недавно в Америке был, ферм много видел…
Ферма — это не музей, и наше появление на ней ни у доярок, ни у заведующей восторга не вызвало. Доярка Алексеева, увидев меня, настороженно-сдержанно улыбнулась, и я из-за спины Абрамова сделал ей рукой успокаивающий жест, чтобы не нервничала. Дескать, не фотографировать на ферму приехал, а просто навестить-проведать. Хотя в газете давно уже я не работал, воспринимали меня знакомые, особенно на селе,
Не получилась у нас на ферме хорошая встреча, доверительного разговора с людьми не вышло. Да и с какой стати пойдут люди на доверительно-душевную с нами беседу? Приехали праздные мужики перед самой дойкой, смотрят, разузнают, и не комиссия вроде. Как приехали, так и уедут.
Мы сидели в комнате отдыха, и Федор Александрович расспрашивал женщин о работе, о зарплате, о семье. Заведующая отвечала ему деловито, четко, с улыбкой. Доярка Алексеева отвечала вежливо, но уже без улыбки. Потом пошли смотреть коров.
Здесь, мне кажется, Абрамов впервые искренне удивился. Нас рассматривали коровы породистые, вальяжно-степенные и, что и поразило писателей, необычайно чистые. Ни одной «лепешки» или сухого катыша не увидели мы на их боках, лишь у всех по щиколотку чернели ноги от торфяной подстилки. Словно был это не совхозный скотный двор, а выставочный коровий павильон.
— Как вы, то само, умудряетесь их в такой чистоте содержать? — спросил Абрамов заведующую. — У вас что, скотников много, доярок?
— Какое, много, — заведующая усмехнулась. — А доярок у нас всего две.
— Как, две? — не понял Федор Александрович. — На весь двор две?
— Две. Вот, Катя Алексеева и напарница ее. Зато посмотрите, какие женщины-то! — вдруг игриво взбрыкнула заведующая.
— Нет, вы серьезно? — Федор Александрович недоверчиво переводил взгляд с заведующей на доярку Алексееву.
— Коровы чистые потому, что на подстилку они у нас не ложатся, а спят на этих вот площадках, — пояснила заведующая. — Нехитрое вроде приспособление, а коровы — сами видите… Это мужики наши придумали.
Тут только обратили мы внимание на сухие дощатые площадки возле кормушек, возвышающиеся над торфяной подстилкой на несколько сантиметров.
— Неужели коровы только на эти щиты ложатся? — впервые удивился и Чистяков. — В грязь, говорите, не ляжет?
— Никогда. Сами поначалу не верили, а теперь вот…
— Две доярки на всех этих коров? — не мог успокоиться Федор Александрович. — Так это, дорогие женщины, героизм. Нет, то само, я серьезно: героизм! Я труд на ферме знаю хорошо, это очень тяжелая работа. Это, то само, в четыре часа подъем и на весь день…
Федор Александрович принялся сочувственно восхищаться трудом женщин, но те слушали его со сдержанными улыбками. Мне показалось даже, что писатель и женщины не понимают друг друга.
— А мне нравится на ферме и что людей мало, — мягко возразила писателю доярка. — Мы сами себе хозяева, а театр — вон телевизор, между дойками иной раз и поглядим.
Федор Александрович вдруг разволновался, стал говорить о великой труженице села, словно перед ним сидела одна из тех женщин — усталая, голодная, больная, потерявшая на войне и сына, и мужа, но находящая в себе силы работать и кормить страну. Та труженица, которой Федор Абрамов неустанно воздвигал памятник своим литературным трудом и писательским талантом. Но сейчас перед ним сидела не просто доярка, а труженица, которая достигла в своем деле вершин такого мастерства, что труд стал приносить
— Ой, гости дорогие, извините, — всполошилась вдруг заведующая, — у нас дойка!
Наконец-то Федор Абрамов и Антонин Чистяков увидели то, что больше всего хотелось мне показать им на этой ферме: работу доярки Кати Алексеевой. Вернее, доярку Алексееву в работе. Описывать ее не имеет смысла, работу Алексеевой надо видеть. У доярки рассчитаны не только движения, но и каждый взгляд, каждое слово. Именно слово и взгляд — потому что обслуживает она живые существа, у каждого из которых тоже свой взгляд на доярку, свое настроение, свой норов. И не потрафь доярка коровьему норову, не улови настроение буренки, она неизбежно потеряет на ней молоко и время. А счет времени идет на секунды. Я не оговорился, именно на секунды. Вакуумные доильные аппараты с такой скоростью высасывают из вымени коровы молоко, что зазевайся доярка или замешкайся на мгновение, корова потом и дотронуться до вымени не даст.
Федор Абрамов на работу доярки Алексеевой смотрел долго, неотрывно, молча. Наконец негромко проговорил:
— Поехали.
Мы ушли не попрощавшись, на ферме все были заняты своим делом. Федор Александрович продолжал молчать и в машине. И только когда мы выехали на шоссе, произнес раздумчиво:
— То само, интересная ферма…
Ночевать в Луге Абрамов не захотел.
— В Новгород еще засветло долетим, — проговорил он утвердительно. — Переночуем у Ежова. Мы с ним на одном фронте воевали. А завтра с утра, то само, по Новгородчине…
Поездка наша по Новгородчине мало чем напоминала туристическую прогулку, каждый «рабочий» день уплотнен был Абрамовым безжалостно. Иной раз некогда было и пообедать. Чем лично для меня интересны оказались те дни, чем запомнились? Встречами и беседами с людьми — колхозниками, рабочими, рыбаками? Пожалуй, нет, с людьми этими общался я каждодневно и до той поездки. Может быть, самыми интересными были места, по которым мы проезжали, где бывали, хозяйственные проблемы? Нет. Во всех тех местах Новгородчины бывал я и прежде не раз, хозяйственные проблемы также были не новы. Более того, не являясь специалистом сельского хозяйства, я всегда старался подходить к проблемам земли осторожно, тем паче не давать своих конкретных печатных советов исконным земледельцам. Самым же интересным, что осталось у меня в памяти от путешествия с писателями Абрамовым и Чистяковым, был… писатель Абрамов.
Сидя за рулем «Москвича» рядом с Абрамовым, я задавал себе иногда вопрос: «С чего это Федора Александровича потянуло на публицистику?» По отношению к Чистякову, в прошлом журналисту, такой вопрос не возникал, но Абрамов? Федор Александрович активно работал в художественной прозе и находился в том возрасте, когда писатель, по моему мнению, уже не может позволить себе разбрасываться месяцами побочной работы. А что очерки «Пашня живая и мертвая» и «От этих весей Русь пошла…» только по обилию перелопаченного в нем материала отняли немало писательских сил и времени, ни у кого, мне кажется, сомнений не вызывает. Ответ на свой вопрос нашел позднее.