Встречи со Сталиным
Шрифт:
Второе, что меня поразило, — это то, что товарищ Сталин знает детально вопрос, интересующий его. Откуда человек, занятый делами государственной важности, знает детали авиастроения и летного дела? От многогранной культуры и от гениального, всеобъемлющего ума идет эта прозорливость.
И, наконец, третье, что я заметил при этой встрече с товарищем Сталиным, — это его заботу о человеке. Наше летное дело — профессия сложная и иногда опасная.
Сталин во время заседания допытывался от конструкторов и летчиков: а как этот самолет, не опасен ли при вынужденной
[В исходном документе отсутствует треть страницы текста.]
Над льдами Арктики, над суровыми горными хребтами Якутии, над бурным и туманным Охотским морем, над сопками Забайкалья и Уральскими горами — всегда и везде мы непрерывно ощущали ласковую руку родины, готовую и любую минуту опасности поддержать нас Мы были бодры и уверены в себе и эту бодрость вселил в наши сердца товарищ Сталин. Великий Сталин указал нам маршрут. Великий Сталин приветствовал экипаж в полете. И только поэтому мы могли победить, победить вo славу нашей родины.
Это состояние радости и благодарности мы сохраним на всю жизнь. С этим мы летели в обратный путь, чувствуя, как каждый оборот винта приближает нас к родной Москве и заставляет все чаще и чаще биться наши сердца. Вот, наконец, и Москва. Замкнулся грандиозный географический четырех угольник Москва — Земля Франца-Иосифа — Петропавловск на Камчатке — Хабаровск — Москва.
Москва лежит во мгле жаркого лета. Справа от города видны огромные озера. Это новые озера канала Волга — Москва, созданного по воле товарища Сталина.
Делаем плавный круг над Москвой и Кремлем. Лица у всего экипажа сияют от удовольствия. Кремлю, где работает человек, давший нам путевку на полет, мы делаем приветственные знаки рукой из окон кабины.
Все сбрасывают с себя лишнее обмундирование. Шасси выпущены. Чкалов делает крутой поворот над аэродромом, с которого 21 день тому назад мы стартовали.
Наш краснокрылый гигант, овеянный ветрами воздушного океана и славы, плавно подпрыгивая, катится по знакомому полю и долго не хочет останавливаться.
Несколько автомобилей быстро едут к самолету. Из переднего показывается товарищ Сталин. Он спокойной походкой идет к самолету. За ним следуют товарищи Ворошилов и Орджоникидзе.
Я не верю своим глазам. Нас, троих обыкновенных летчиков,…
[В исходном документе отсутствует треть страницы текста.]
запросто. Затем он подходит ко мне. Дрожащими от волнении руками я обнимаю этого прекрасного и простого человека — нашего вождя и товарища — и целую его. Крепко обнимают нас и Ворошилов и Орджоникидзе. Я так расстроган, что меня нужно за руку вести к автомобилю. Товарищ Сталин расспрашивал о пути, о последнем этапе, о самочувствии. Он ласково обнимал Чкалова. Чкалов пытался рассказать все подробно и обстоятельно.
Товарищ Сталин, смеясь, поднял руку:
— Вам надо
К месту посадки подбежали пионеры с цветами. Увидев товарища Сталина, они на минуту замешкались, а затем беспорядочной гурьбой кинулись к нему. Иосиф Виссарионович обнял детей, ласково потрепал их по волосам и пошел вместе с нами вперед к автомобилю. Дети передали товарищу Сталину букеты цветов.
— Это героям. Дайте цветы Чкалову, Байдукову и Белякову, — казал Иосиф Виссарионович.
У трибуны нас встречают родные и тысячи людей, выстроившихся со знаменами и портретами. Митинг открыл товарищ Орджоникидзе. Затем слово получает товарищ Ворошилов, а после него Чкалов.
Товарищ Сталин стоит рядом, веселый и довольный. Он высоко поднимает над головой руки и ласково аплодирует ораторам. Окончился митинг. Мы сели в машины, разукрашенные цветами, и помчались в Москву, где сотни тысяч трудящихся встречали вождя и нашу тройку, пронесшую знамя славы советского народа от запада через Ледовитый океан на восток нашей великой страны.
Вечером в честь участников перелета был дан ужин. Товарищ Сталин долго беседовал с нами как со старыми друзьями. Мы искали слов, чтобы передать наши чувства, и не находили их.
Лучше всех это состояние определил Чкалов, который в своей речи на ужине сказал, что те чувства, которые испытывали мы и тысячи других людей в связи с перелетом, нельзя выразить никакими словами, кроме одного.
— В богатом, многообразном русском языке, — сказал Чкалов, — нет другого, более глубокого, более теплого слова, чтобы выразить наши чувства, чем слово Сталин.
После прилета в Москву в течение долгого времени Чкалов не знал покоя, то выступая на многочисленных митингах москвичей, то рассказывая о полете своим бесконечным друзьям и знакомым.
С трудом мне и Белякову удалось вытащить Чкалова из Москвы на юг, чтобы отдохнуть всем вместе после перелета.
Природное здоровье волгаря позволяло Чкалову не считаться с мнением докторов, но товарищам он отказать не смог, и мы трое, с семьями, вскоре прибыли в Сочи.
В один из дней нашего пребывания в Сочи, часов в десять утра, когда все еще сидели за завтраком, раздался телефонный звонок. К аппарату вызвали Чкалова. Он вышел в коридор и спустя несколько минут позвал меня. Я увидел взволнованное лицо Валерия. Это было необычайно для него.
— Слушай, Егор, товарищ Сталин сегодня в шестнадцать часов приглашает нас с женами к себе, — сказал Валерий тихим, взволнованным голосом.
— Что ты с утра начинаешь фантазировать? — пошутил я и повернул было прочь.
Но выражение глаз моего друга и его слегка вздрагивающие пальцы, потянувшиеся к коробке за папиросой, заставили меня поверить, что, может быть, он и не шутил. Да и разве можно шутить такими вещами?
И мной овладело волнение. Сердце забилось частыми, радостными ударами.