Все впереди
Шрифт:
— Мне чтобы… отдельный кабинет.
Пораженные Деннов, Гогот и Марка разинули рты. А Степан, червонный, как вареный рак или будто уже из бани, прикупил кусок мыла и пошел налево. Им же было направо.
— Артист! — ругнулся Гогот.
Мылись обстоятельно. С вениками. В просветах между клубами пара сверкали жемчужные зубы Марки-цыгана.
— А, как хорошо… — с акцентом восхищался он. — Первый раз так хорошо. Я в бане первый раз.
— Ну? — удивился Алексей. — А раньше как же мылся?
— А
Зубы Марки улыбались (они всегда улыбались), а глаза тосковали. Тосковали они, однако, не из-за того, что жалко стало Марке покинутого табора.
— Все равно найдет меня Барон. Найдет… Обязательно убьет. Он уже убивал, когда уходили.
— В Коми АССР не найдет. Далеко, — успокоил Алексей.
— Далеко? — сияли зубы Марки. — Мы там уже сто раз бывали. Ковры продавать ездили. Там ковры любят, деньги есть. Там на коврах заработать можно.
— А ты зарабатывал? — спросил Гогот, глазея сквозь клочья мыла.
— Много зарабатывал.
— Зачем же ушел? Закона испугался?
— Я не испугался. У Барона нож — страшнее закона… Я везде ездил, видел, как живут люди. Я тоже, как люди, жить хочу. В школе не учился — буду, в баню не ходил — каждый день буду ходить…
Снова сверкнула тоскливая улыбка Марки.
— Не люблю табора. Наверное, я не цыган… Наверное, украли меня.
— Отмоешься — посмотрим, — захохотал Гогот.
В поликлинике их разлучили, выдав номерки к разным врачам, чтобы не стоять в очереди друг за другом.
Сначала по спине Алексея стучал терапевт, потом по коленке — невропатолог, а глазник заставил читать на плакате разные буквы, сперва большие, потом маленькие. Алексей все угадал, а напоследок через всю комнату прочел глазнику, в какой типографии отпечатали ему эту хитрую грамоту для очкариков.
В кабинете рентгеноскопии была непроглядная темень.
— А вы раздевайтесь, молодой человек, — веселым тенорком сказала темень Алексею.
Когда Алексей разделся, она же, эта темень, взяла его вежливо за локоток и запихнула промеж двух железных досок, будто в бутерброд.
— Так. Посмотрим, чем вы дышите… Вздохните…
Потом уже, когда Алексей оттуда вылез, в углу зажегся малиновый фонарик, и он увидел, как малиновая рука, шутя-играя, нарисовала на листочке бумаги типовые легкие, а сбоку разъяснение — что и как.
— Одевайтесь. Следующий…
Пока Алексей одевался, следующего тоже запихали в бутерброд. Бело засветился экран, а на экране показались солидно отдувающиеся ребра, весело трепещущее сердце.
— Так… Так… — сказал тенорок. — Так, так… Странно… Послушайте, больной, у вас там ничего не висит — ниже левой ключицы?
— Я не больной, — обиженно ответили из бутерброда. — И нигде у меня
— Странно… Не понимаю! — воскликнул тенорок и шагнул куда-то к стене.
Вспыхнул верхний, обыкновенный свет. Алексей, зажмурившись от этого света, увидел тонкого старичка с белыми волосиками над ушами — доктора.
А из бутерброда, потрясая механизхмы, вылез Степан Бобро. Голый по пояс.
Но голый или нет — сказать было трудно, поскольку от шеи до пупа он был сплошь покрыт синевато-черными изображениями. Там был огромный орел, уносящий в облака женщину. Был просто женский портрет с косыми глазами. Затем заходящее солнце, трехтрубный крейсер и буханка хлеба — на уровне желудка. Между картинками вкось и вкривь — различные надписи, в частности: «Не забуду мать родную» и «Мне в жизни счастья нет».
— Да-а… — тихо, уважением протянул доктор. — Изумительно. Скажите, пожалуйста, а где это вас так?
— Знаете, папаша, вас тут назначили людей изнутри смотреть. Верно? А не снаружи. Вот и смотрите, что у меня внутри…
Степан уже заметил, кроме доктора, еще и Алексея и наливался краской. В краске тонуло заходящее солнце, трехтрубный крейсер и орел со своей добычей.
— Извините, — сказал доктор. — Но это поразительно… Вам не доводилось читать «Илиаду»? Там есть отличная глава, посвященная щиту Ахилла. Целая глава перечисляет все, что изображено на щите. Однако Гомер…
— Вы, папаша, — перебил его Степан Бобро, — лучше бы объяснили как врач: снимается это чем-нибудь или уже в гроб так ложиться?
— Право, боюсь утверждать, — доктор взял себя одной рукой за подбородок, а другой эту руку подпер. — Разве только врачебная косметика, если и она не отступит… А вы, молодой человек, почему до сих пор здесь?
Это уже относилось к Алексею, и он послушно вышел. На скамейке, у двери кабинета, сидели человек десять, и все они враз загалдели:
— Один выкарабкался… Три часа сидел… А второй еще сидит…
— Там особенный случай, — объяснил Алексей. — Редкий очень в медицине. Изучают.
И стал дожидаться Степана Бобро.
Вскоре дверь отворилась, оттуда вышел Степан, а за ним показался тонкий доктор. Он, почтительно кланяясь, стал пожимать Степану руку.
— «Илиаду» вы все-таки прочтите. Непременно.
— Ладно, — пообещал Степан.
— Желаю вам всего наилучшего. Следующий…
— Пойдем, что ли, — сказал Степан Алексею.
Там, у выхода из поликлиники, в скверике, сидела та самая девушка, с очень густыми волосами, которая пришивала пуговицу. Сидела, покачивая смуглой ногой в желтом носочке. Она улыбнулась Алексею, как только его увидела издали. Ему одному, как будто не видела, что Алексей не один, а со Степаном Бобро.