Все там будем

Лорченков Владимир Владимирович

–  Трактор это обязательно!
– погрозил пальцем жене Василий.
– Я без него никуда!

Мария горько вздохнула. Она знала о необычайной привязанности Васи к трактору. Началось все в 1978 году, когда крестьянин Лунгу был направлен на курсы механизаторов. Познав мир и технику, - как сам говорил Василий, - он вернулся в село с трактором и огромным самомнением. Увы, когда Молдавия приобрела независимость и потеряла остатки зажиточности, нужда в тракторе Василия отпала. Денег на солярку у сельчан все равно не было, и обрабатывали землю как встарь. Руками. Но Лунгу, несмотря на уговоры жены, железного коня не отдавал и не продавал. Ровно

до того дня 2001 года, когда обезумевшая от нищеты и желания вырваться Мария не убедила его временно продать трактор.

–  А потом мы его выкупим!
– торжественно пообещала она.
– Верь мне!

К сожалению, сорок четыре подводных пловца и керлингиста из Ларги попали в руки аферистов. Те возили людей четверо суток по Молдавии, а потом сбросили их в пойме грязной реки Бык, - именно ее принял местный умник Серафим Лунгу за Тибр, - и были таковы. Узнав об этом, и о том, что трактора ему не вернуть, Василий пришел в отчаяние. Когда Мария вернулась домой, он ее для порядку побил, а потом перестал с женой разговаривать. Мария, поняв, что уехать в Италию ей не удастся, - денег больше ниоткуда не предвиделось, - решила повеситься. Правда, не сама, а по совету мужа.

–  Все равно, - рассудил Василий, - я тебе этого никогда не прощу. И буду лупить до конца дней твоих, женщина, как сидорову козу. А как, не дай Бог, пришибу под горячую руку? Грех на себя возьму. Так что лучше уж ты сама.

Слова эти в Марии проросли, как фасоль под красным солнцем в черной жирной земле по весне, всего за день.

–  Я иду вешаться, Василий, - сдерживая слезы, сказала она мужу.
– Жизнь наша это тьма. Устала я.

–  На орех даже не вздумай залезть, - сказал, не отрывая глаз от карманной Библии, Василий.
– Сниму, и так изобью, что от побоев сдохнешь. Поломаешь нижние ветки, а там урожай самый большой.

–  Я тогда на акации повешусь, - предложила Мария, - там и ветки крепче.

–  Вот то совсем другое дело, - поджал губы Василий.
– На акации вешайся. Хоть до второго пришествия.

Мария, зная доброе сердце мужа, пошла к акации, закрепила веревку, и встала на табуретку под петлей. Из дому никто не выглядывал. За дверью схоронился, подумала она. И заметила, как и из соседских окон на нее глядят люди. Раз так, вытащат, успокоилась женщина, и прыгнула. Сначала она покачивалась от прыжка, потом - из-за ветра.

Мария качалась на акации всю ночь и немножечко утра.

ххх

Василий Лунгу оказался единственным сельчанином Ларги, который не мечтал попасть в Италию.

–  Нет ее, этой вашей Италии!
– кричал он на сельских пьянках.
– Кто-нибудь из вас ее видел?! А?! То-то же!

Единственным, кто мог возразить Лунгу, был священник Ларги, отец Паисий. Все доподлинно знали, что его супруга, матушка Елизавета, уехала в Италию еще в 1999 году, на те деньги, что батюшка заработал соборованиями, крестинами и отпеваниями. А поскольку местность возле Ларги была неплодородная, и крестьяне бедными, все знали, что свой хлеб батюшка ел не даром. Нет, вовсе не даром!

–  Целыми днями я, как проклятый, то дождь вызываю, то молебны закатываю за мешок гороха, - горько жаловался Паисий супруге, когда та звонила из Болоньи, где утроилась горничной.
– Еле на еду зарабатываю себе и детишкам. А ты хоть бы денег прислала!

Первые несколько месяцев матушка Елизавета и в самом

деле присылала супругу с тремя детишками по триста евро. Потом перестала. Через год прислала пятьдесят евро. И замолчала на год. Отец Паисий совсем измаялся, и собрался было уже обращаться в Красный крест, или какую другую Организацию по Розыску Пропавших Матушек Села Ларги, да матушка Елизавета нашлась. Но как!

–  Любимый, - говорила она в трубку, попыхивая папироской, - я совершенно определенно решила остаться здесь и связать свою судьбу с Адриано. Не ревнуй. Он настоящий мужчина, и человек с большой буквы. Извини, но в Ларгу и в Молдавию я не вернусь. В эту дыру?! После Италии?! Кстати, я стала совершенно свободной женщиной. И устроилась на работу. Вернее, Адриано меня устроил. Куда?

Оказалось, бывшая матушка Елизавета стала секретарем Центра Современного Искусства и Атеизма. Известив об этом бывшего супруга, она повесила трубку. Отец Паисий проплакал всю ночь, а под утро все-таки уснул, и ему приснилась Елизавета в мини-юбке. Она облизывала губы, и все подмигивала Паисию, и, вертя в руках папиросу, спрашивала: "Огоньку не найдется". Когда Паисий развел руками, Елизавета испарилась, молвив с укоризной на прощание:

–  Сам то ты без огонька, а я, видишь, - баба с огоньком! Вот и оставайся сам в своей Ларге, олух царя небесного!

Проснулся Паисий разбитый и убежденный в том, что Италия все-таки существует. Ведь звонила же оттуда ему эта сука проклятая, дешевая проститутка, жирная корова, дура треклятая, змея подколодная, подлая изменница, его бывшая жена! А раз Италия есть, и Елизавета там, решил Паисий, то он просто обязан проклясть эту страну на очередной проповеди. Несомненно, Италия - средоточие порока!

–  Страна, где живут порочные девки, - провозгласил он в церкви, - и их хахали, гнездо разврата, блудница Вавилонская! И я отлучаю от церкви всех, кто хочет в Италию!

Толпа, послушав проповедь, молча разошлась.

А отец Паисий весной стал собирать деньги и чемоданы для поездки в Италию.

ххх

Серафим проснулся от непонятного гула за околицей. Гудело не то, чтобы очень громко, но как-то регулярно, настойчиво и угрожающе. Лениво приоткрыв глаз, Серафим с тоской оглядел выбеленный потолок комнаты. Дом. Его дом в селе Ларга. Каких-то две недели назад казалось, что больше он здесь никогда не проснется. И вот… Вздохнув, Серафим вынул ноги из теплой, - им с женой ее подарили на свадьбу, - перины и решительно прижал их к жесткому красному коврику с петухами. Такими ковриками его жена, Марчика, до того, как сбежать в 1987 году с агитатором, читавшим лекции об атеизме, застелила буквально весь пол в доме. Уж больно нравился ей красный цвет. Посидев, и привыкнув ступнями к прохладе, Серафим отвлекся от тяжких мыслей и снова прислушался. Гул не пропадал. Звук был для села необычный. Но Серафим уже слышал нечто подобное, когда в Кишиневе проходил мимо республиканского стадиона.

–  Серафим, сколько можно спать?
– крикнул в открытое окно дед Тудор, живший по соседству бобылем.
– Выходи на работу, бездельник ты этакий!

Серафим, деда Тудора любивший, - тот очень помог общением и советом в тяжкую пору ухода жены, - встал, откинул перину и вышел во двор. Похмельное солнце нетвердо пошатывалось по углам горизонта, высвечивая съежившуюся от холодов землю. Скорчилась, словно младенец в утробе матери, подумал Серафим. И сжал зубы. Ведь детей у них с Марчикой так и не было…