Все хорошо
Шрифт:
– Массачусетскую?
– Совершенно верно. Именно ее, родную. Собрали, запрограммировали, запустили. Функции: сбор всей формализованной информации. С целью: всем сделать хорошо. Ну, а по мелочам – управление погодой, транспортом, и так далее… Вы спросите: почему не сеть, не что-то попроще? Зачем такого монстра отгрохали? Ответ: чтобы полностью исключить возможность перехвата управления. Мотивы понятны.
– И что же помешало возложить на ее плечи это бремя?
– Ничто. – Сикорски посмотрел на меня как-то по-птичьи, боком. – Машина работает. Уже больше
– Как – работает? Ведь известно же… – я осекся. Я все понял.
– Машина работает. Более того, она создана так, что перехватить у нее управление могут только все шестнадцать гипногенистов одновременно, если соберутся за пультом. Этого не происходило никогда.
– Значит, машина работает… и вторгнуться в ее работу нельзя? И – проконтролировать нельзя?
– В общем, да. Только косвенными способами.
– Например?
– Ну, самое главное… Стас, сколько сейчас на Земле людей?
– С Системой?
– Ну да. С Системой, с Периферией… Сколько насчитывает наше племя?
– По последним данным – пятнадцать и тридцать шесть сотых миллиарда.
– Да. И это все знают. И люди должны умирать время от времени, да? Их кремируют, пепел ссыпают в такие урночки… Я собрал данные по производству этих урночек. Так вот, судя по этим данным, на Земле и в Системе сейчас живет около одного миллиарда человек.
– Что?
– Один миллиард. Один, а не пятнадцать. Но мы знаем, что пятнадцать. И живем так, как будто бы – пятнадцать… – он закашлялся. – Ошибки нет, Стас. Данные проверены перекрестно. Расхождение на порядок как минимум.
– И это значит…
Порыв ледяного ветра налетел, ударил в лицо. Мелкая водяная пыль…
– Это значит только одно: машина поняла задачу по-своему, по-машинному. И по-своему ее исполнила. Получив результат. Человечество похудело, совершенно этого не заметив. Вписалось наконец в экосферу. И – без катастроф, без горя…
– То есть – как? Ведь получается – уничтожено четырнадцать миллиардов?..
– Может быть, и уничтожено. А может быть, и нет. Про планету Надежда вы знаете? Пример грубой, провальной работы. В нашем случае – работа тонкая, мастерская…
– То есть – вы… как бы сказать… – одобряете все это?
– Разве важно, как я к чему-то отношусь? По большому счету, это не интересует даже меня самого.
– А вам не кажется, что это имело бы смысл прекратить? – спросил я.
– Не знаю. Ведь идет постоянное облучение. Снимите его – и наступит глобальный шок. У вас, как я знаю, психическая резистентность очень высокая. Но и вам, наверное, будет не по себе, когда вы сможете смотреть на мир новыми глазами…
– Он что – слишком отличается?
– Формально – нет. Но впечатление от него совсем другое.
– И все-таки: не решит ли машина, что нас может быть еще меньше? Или что мы должны стать пониже ростом? Отпустить хвосты? Жить под водой?
– Вполне возможно. И тогда мы будем жить под водой. Боюсь, что сейчас гораздо опаснее – с точки зрения сохранения того, что мы имеем… что от нас осталось… – это менять способ существования.
– Но ведь машина не вечна. Рано или поздно она придет в негодность, разрушится…
– Попробуйте поговорить об этом с Бромбергом. В конце концов, он – один из…
– Бромберг?!
– Да. Старый Айзек Бромберг. Жизнь положивший на…
И тут раздался сигнал вызова. Сикорски недовольно махнул в сторону экрана, но тот уже осветился.
– Экселенц! – почти крикнул появившийся человек. – Мы раскопали, что произошло с Абалкиным! Раскопали до конца… – Тут он увидел меня. Глаза его распахнулись. Светлые холодные глаза.
– Очень хорошо, Максим, – сказал Сикорски. – Я доволен. Но стоит ли врываться без предупреждения?
– Да, Экселенц. Не стоит. Стас, вы?..
– Со мной пока все в порядке, – сказал я. – Мы беседуем о жизни.
АЛЯ
Все самое главное приходило к ней в полудреме.
…она знала откуда-то, что просто глазами увидит это иначе, не так, как сейчас: изумрудный песок, черные волны, иссиня-серый айсберг вдали. Волны ворошили сероватые льдинки, шугу, прибитую к берегу. Это значит – лето. Она стояла, широко расставив ноги, и смотрела вдаль. Громадная оранжевая туша лежала, полузарывшись в песок. Торчала вверх очень человеческая, но чересчур огромная рука. По белому, с лиловатыми и желтоватыми пятнами небу ползла цепочка багровых огоньков. Стоило мне захотеть, и черные воды расступятся передо мной, открывая дорогу в таинственную бездну. Там мой дом, мой истинный дом. И в горах. И за болотами, в глубоких расселинах, откуда восходят дымы, пахнущие целебно. Я никого никогда сюда не пущу, я сделаю так, что пришедшие забудут дорогу. Но мне тоскливо без них, и я творю их перед собой из остатков воображения. Темный город возникает на пляже, и волны обтекают его, не смывая. Тонкий звук поднимается кверху, к небу, зажигая концентрические кольца…
Аля очнулась и, вскочив, осмотрелась. Все было слишком просто, чтобы казаться ужасным.
Пустые стулья стояли неровным полукружием, как бы беседуя. В открытые окна влетали голоса. Доносились удары мяча, невнятные механические звуки и электрические потрескивания.
Вошел Горбовский, по-прежнему озабоченный. Сел на стул верхом, посмотрел на Алю, вздохнул и покачал головой.
– Нашелся наш Стас, – сказал он. – Только не знаю, хорошо ли это…
– Где он? – быстро спросила Аля.
– На Земле. У Сикорски.
– А кто такой Сикорски?
– Неужели не знаете? Это была громкая история.
– Первый раз… – она замолчала. Внутри лопнул пузырек. – Знаю. Да. Все знаю. Но – зачем он Стасу?
Горбовский пожал плечами.
– Мы безнадежно опаздываем… главным образом – вот здесь, – он дотронулся до лба. – А кроме того – некий паралич воли…
– Паралич волн, – повторила Аля. – Жалко.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Горбовский. – В такой переделке побывали.
– Не знаю. Никак не чувствую. Еще не прожгло.