Всё хоккей
Шрифт:
— Ну, в таком случае… Единственное, что я могу для вас сделать… Это… Вы человек приезжий и необязательно вам платить за квартиру. Это так теперь дорого. Я хочу пригласить вас в свой дом. Вы же видели, есть свободная комната. Кабинет… Моего мужа, — при последних словах ее руки бессильно упали. На концах черного платка виднелись аккуратно завязанные узелки. — Вы можете там остановиться. Я уверена, он был бы только рад. Он умел платить добром за добро.
Добром за добро… Если бы она только на секунду могла представить, какую добрую услугу
— Спасибо за приглашение, — резко ответил я, но заметив, как она изменилась в лице, смягчил тон и поспешно добавил. — Я подумаю, обязательно подумаю. Просто, вы понимаете, я привык жить один. Свой устав, свои привычки.
— Я понимаю. И все-таки… Мой дом всегда будет для вас открыт. Тем более… Ведь вы собираетесь ознакомиться с его трудами, — она робко на меня посмотрела. Ей так хотелось узнать, читал ли я работы ее мужа.
— Я читал, — ответил я на ее немой вопрос. — Безусловно, не все, в общем, не так много. Но это действительно интересно.
— Вы только скажите правду. Дело в том, что многие называют его мысли не новыми, многие — устарелыми, а большинство — просто ненужными. А как вы думаете?
Я думал и первое, и второе, и третье. Но вслух сказал четвертое. Я сказал, что меня чрезвычайно заинтересовали его труды, но окончательное мнение я скажу лишь после полного с ними ознакомления. И невзначай словил себя на мысли, что моя речь постепенно начинает подстраиваться под лексикон Смирновой. Впрочем, чему удивляться. Уже сколько времени я общаюсь только с ней.
— Кстати, а вы нашли папку? Ну, последнюю его работу?
Она отрицательно покачала головой.
— Как— то странно все. Неправдоподобно. Папка должна быть на месте, я в этом просто уверена.
— Может быть, ее украли?
Смирнова вздрогнула и буквально оцепенела. Похоже, для нее эта мысль показалась чудовищной. И она замахала руками, словно от нее отбиваясь.
— Ну что вы! Виталий Николаевич! Даже думать об этом не смейте! Моего мужа окружали исключительно порядочные люди! Среди них были даже гении!
Я лично тоже сомневался, что порядочные люди и тем более гении могут украсть. Но одолжить на время, особенно если это касалось науки. Почему бы и нет?
— Ну, хорошо, Надежда Андреевна, вы только так не волнуйтесь. Я погорячился. Но ведь вполне допустимо, что ваш муж незадолго до смерти мог сам отдать папку кому-нибудь из своих коллег.
— И это невозможно, — вздохнула она. — Дело в том, что в тот… тот страшный вечер… ну, когда Юра пошел на хоккей… я в общем видела папку в его руках. Он перехватил мой взгляд и спрятал ее в ящик и закрыл его на ключ. Вот так.
— А потом он умер, — вслед за ней вздохнул я, начисто забыв, что явился виновником его смерти.
— Его убили, — тихо поправила меня Смирнова.
— Случайно, — еще тише добавил я и перевел взгляд за окно.
— Но к папке это не имеет никакого отношения.
— А
— Сами понимаете, его уважали и конечно пришли с ним попрощаться, — она не выдержала и расплакалась, едва опустив голову на мое плечо. Но тут же встрепенулась. — Извините. Впрочем, не так уж много и пришло попрощаться. Юра был не очень общителен. Скорее замкнут, предпочитал компаниям и гостям наш дом.
«А может быть его просто не сильно любили?» — именно такая мысль пронеслась в моей голове. Мысль, которая не раз меня утешала.
— А вот этот человек, я его краем глаза заметил на похоронах. Такой высокий, красивый… Вы что-то про него говорили. Он вроде бы друг вашего мужа.
— И друг, и враг, — просто ответил Смирнова.
Я невольно вспомнил про Саньку Шмырева. В ответе Смирновой не было ничего нового для понятия дружбы.
— Так друг или враг все-таки? И что перевешивает?
— Полное равновесие, — Смирнова улыбнулась лишь краешками губ. — Он очень много значил для Юры. И Юра для него значил не меньше. Вы, возможно, не успели заметить, но он благополучнее других. Это сразу бросается в глаза. Он — самый успешный из их курса. Они вместе закончили университет. У него вышло много книг, за рубежом в том числе. В общем, вполне удачливая судьба. Но в трудную минуту он всегда бросался нам на помощь. Впрочем, Юрочка тоже не раз его выручал.
— Ну, про друга я все понял. А как на счет врага?
— Это исключительно в науке. Они придерживались кардинально различных точек зрения в психоанализе. Они были абсолютные антагонисты с абсолютно противоположным мировоззрением. И здесь ни один, ни второй не шел на компромисс. Юра был романтик в науке. А Макс — прагматик. Но драки шли исключительно словесные. Только на кафедре. В жизни они обожали друг друга.
— Чего не скажешь о вас, — заключил я.
— С чего вы взяли? — Смирнова напряглась.
— Вы его так хвалите, словно до сих пор извиняетесь перед мужем, что никогда не любили его друга.
— Нет, просто я слишком любила мужа, чтобы любить еще кого-то. Тем более того, кто всегда у него выигрывал, — резко ответила она и тут же сама испугалась своего тона. — А возможно, мне просто не хватало для этого сердца. Впрочем, возможно, вы правы. Возможно, я что-то упустила. Все это время я нахожусь словно в прострации. Поэтому действительно вам стоит поговорить с Максом.
Во-первых, я ни с кем говорить не собирался. Но я заметил удивительное качество этой женщины. Робкая, тихая, почти забитая, она умела поставить вопрос так, что невозможно было отвертеться. Впрочем, в сегодняшнем положении мне за многое приходится отвечать. Тем более мне ничего не стоит познакомиться с этим счастливчиком. Вдруг он сможет успокоить мою бунтующую каплю совести. Одно меня настораживало — и он вполне мог оказаться заядлым болельщиком. И я неосторожно ляпнул.