Все девушки — невесты

Ульянина Ирина Николаевна

— Нравы всегда одинаковы, — жестко и даже несколько неприязненно отрезала она. Однако быстро смягчилась, потому что прошлое накануне сорокалетия ее занимало больше, чем настоящее. Поведала, как в растрепанных чувствах вернулась домой. Родители подвергли дочь обструкции и остракизму за то, что та не ночевала дома, и молоденькая мамочка — она была тогда реально младше меня — заперлась в ванной комнате. Напустила полную ванну воды и решила утопиться — ей представилось, что жизнь после рокового грехопадения однозначно не удалась!.. Я слушала, будто кино смотрела — маме красноречия не занимать. Представила, как она рыдала, а ее бабушка, которую тоже звали Софьей, скреблась в запертую дверь с утешениями:

«Не плачь, внученька, не расстраивайся. Все, что ни делается, — к лучшему». Овдовевшая бабушка передвигалась с трудом, видела плохо, слышала еще хуже, но здравость ума не утратила. Мама ее впустила и призналась как на духу:

— Меня один парень замуж зовет… Прямо не знаю, что и делать…

— Справный ли парень, Софьюшка?

— Да, хороший — веселый, видный, симпатичный. Но любит выпить…

— Кого любит — детей? Так ведь это замечательно! — недослышав, возрадовалась бабушка. — Значит, он добрый человек, коль детей любит!

— Да не детей он любит, а выпить, — горько всхлипнула внучка.

— А-а, выпить… Ну так какой мужик выпить-то откажется? Это не беда, лишь бы совсем не запивался да не бездельничал. Твой дед тоже водочкой не гнушался, я ему, бывало, сама к ужину графинчик выставляла… Пьющие, детка, они помягче сердцем, а трезвенники уж больно постные — не ровен час, с таким мужем жизнь слишком длинной покажется. К тому же непьющие — они жадноватые.

— А Ленчик совсем не жадный, — приободрилась Сонечка. — Наоборот — он мне платье очень дорогое подарил!

Она полетела из ванной к шкафу, нарядилась в «Монтану». А бабушка, нахвалив подарок и внучкину красоту, рассудила:

— Пока зовет, надо идти, не то остынет, передумает. Мало, что ли, других пригожих девок? Соглашайся, Сонечка!

И моя мама послушалась совета своей бабушки. Но в тот решающий для нее вечер долго не могла заснуть и, чтобы успокоиться, взялась за книгу. Как нарочно, ей попались свадебные песни Сафо: «Невинность моя, невинность моя, куда от меня уходишь?» — «Теперь никогда, теперь никогда к тебе не вернусь обратно!»

— Понимаешь, Ритка, от этого «никогда», от необратимости событий мне сделалось ужасно холодно, — поежилась мама. — Я закуталась в плед и вышла на балкон покурить. У нас на старой квартире там большой деревянный ящик с пустыми банками стоял. Мне нравилось сидеть на нем и смотреть в небо. Но той ночью оно было совсем слепым, затянутым облаками. Ни одной звезды… И я пошла под венец, как слепая, с завязанными глазами… А после свадьбы уже и вовсе не до звезд стало — беспечность ушла… Знаешь, Риточка, мне в замужестве никогда не было легко. Правильно тебе Ленчик сегодня сказал: не торопись!

Она схватила зажигалку, а я посетовала:

— Тебе лишь бы курить!

— Нет, почему же? Мне бы еще кухонный комбайн не помешал. А раз его не имеется, давай ты шуруй!

Мама свободной от сигареты рукой протянула мне миску с очищенной морковкой и терку. Даже не миску, а целый тазик! Я пыталась сопротивляться:

— Куда столько моркови? Мы же не кролики!

— Да, не кролики, однако от моего салата «Огонек» еще никто не отказывался!

…Шел двенадцатый час ночи, а в зале в полную мощь динамиков разорялся телевизор. Какая-то дурацкая реклама типа «вливайся срочно» или «наливайся срочно». Я думала, это папаша вдохновляется слоганом, продолжая пьянствовать в одиночку. А он преспокойно дрых, закрыв ухо подушкой-думочкой. Мама вырубила телик, укрыла своего суженого теплым пледом и отправила опустошенную им бутылку в мусорку. А сама вернулась к готовке: в самом деле, гадость эта семейная жизнь! На плите пылали все четыре конфорки — на одной томились в скороварке телячьи ножки для холодца, на другой варились яйца для салата, на третьей — свекла. И уж не

знаю, что на четвертой. Мы тонули в пару, как прачки, и распахнутая форточка совершенно не помогала. У мамочки на лбу выступила испарина — настолько усердно она месила тесто. И я взмокла, пока натерла прорву моркови. Уделала ее как бог черепаху и схватилась за фотоальбом, чтобы больше вкалывать не заставляли.

— Мамуль, это бабушка в молодости?

— Нет, ее сестра, моя тетя Алла. Ты заметила, Риточка? Девушки в роду Рубинштейнов — одна краше другой! Что значит — смесь кровей… Одна моя мама вышла замуж за русского. У Аллочки муж — чех, у тети Регины, которая живет в Москве, и вовсе араб.

— Как это ее угораздило?

— А разве влюбляются в национальность? — вскинула она на меня темные, блестящие глаза.

— Не знаю во что…

— И никто не знает! Но вот что характерно: все девушки в нашем роду — ну кроме бабушки Софьи и меня, конечно, — выходили замуж неоднократно. Очаровывались, разочаровывались и снова пытали судьбу, на что-то надеясь. Вечные невесты, — усмехнулась мама, сдувая со лба упавший локон. — Впрочем, я их прекрасно понимаю! Быть невестой — это упоительно, это пик женской власти! Потому настоящие девушки, сколько бы им ни было лет, не спешат выйти из нежного возраста невест. Вечно пребывают в полной боевой готовности влюбиться, раствориться в чувствах… Одна я — не женщина, а мороженая курица… Заменитель кухонного комбайна!

— Дался тебе этот комбайн! Говори, чего еще нужно искромсать, я сделаю.

Мама от помощи отказалась. Отправила меня спать, а сама осталась крутиться на кухне. Я втихаря стащила со стола сборник Сафо, легла в кровать и раскрыла его наугад, прочитав: «Вечной девой останусь я!» — «Выдадим», — сказал отец.

Фу, лучше бы не читала…

Через стенку я слышала, как матушка тихонько, неразборчиво напевает нечто задумчиво-печальное. Кажется, «Шумел камыш, деревья гнулись…» Мне под ее пение было очень даже сладко жалеть себя — невесту без места.

Мое утро началось в полдень, причем разбудил меня заливистый смех именинницы. Мама разговаривала с кем-то по телефону, ежеминутно рассыпаясь в благодарностях. Я вышла в зал, когда она уже повесила трубку и сообщила:

— Бабушка меня поздравила! Передавала тебе привет, спрашивала, собираешься ли на каникулы в Ялту.

— Да ну, там такая скукотища… А чего ты смеялась?

— Мама сказала: держись, крепись, дочка, возраст от сорока до пятидесяти лет — самый трудный. Ты пока еще достаточно молода, чтобы осознавать, что молодость проходит. Но после пятидесяти полегчает — искушений останется меньше, и просто перестанешь им сопротивляться, — лучезарно разулыбалась матушка и заключила, что ее мать — большая оптимистка.

— Теща как чего ляпнет, так хоть стой, хоть падай, — сморщил отец свою и без того помятую физиономию. — Каким таким искушениям ты сопротивляешься, Сонь?!

Он бродил по комнате в трусах и майке, обтянувшей круглое пузо, прикладываясь к бутылке с минеральной водой. Судя по всему, страдал от похмельного синдрома. Мамочка не удостоила его ответа. На удивление, она выглядела свежее тепличного огурца и, расстилая на столе скатерть, бодро помахивала пушистым, совсем как у белочки, хвостиком рыжеватых волос, собранных на макушке.

Я подмигнула папе: пора вручать «Шанс»!

— Сонь, ты извини, подарок у нас получился скромный, — протянул он ей пакет с туалетной водой. К чему это? Не мог найти доброго слова?

— Мамочка, с днем рождения! Будь всегда здоровой, жизнерадостной и удачливой. Не упускай свой шанс. — Я чмокнула ее в гладкую, пахнущую кремом щечку.

— Ой, спасибо, дорогие. — Именинница обняла нас, и на секунду мы замерли, объединившись в нерушимый тройственный союз.