Всадники
Шрифт:
Как ни храбрился, а увидел баню без всякого удовольствия. Поглядел на дымившую трубу, почему-то вспомнилось занятое белыми село, где он тогда на тачанке с дядей Федором...
У калитки торчал одноглазый, заросший щетиной дворник. Выждал Севка, пока он куда-нибудь уйдет, прикинул, где может быть ход на чердак. Улучив момент, нырнул в калитку.
Взошел по скрипучей лестнице, отдышался, прислушался. Ни звука... Эх, была не была! Толкнул дверь.
Просторный, светлый чердак был пуст. Лишь у выбеленной известкой трубы лежала куча
– Ты что?
– наклонился Севка.
– Почему не пришла?
– Захворала! Голова раскалывается.
– Простыла, наверно. Сейчас мы тебе температуру смеряем. Вот. На-ка градусник... Есть хочешь? У меня в кармане лепешки. Вкусные!
Зина только поморщилась.
– А где ж "квартиранты"?
– огляделся Севка.
– Ты вроде одна.
– Хо! Их и след простыл. Боятся заразиться.
Выждав, Севка взял у Зины термометр и тут же стряхнул.
– Ну? Сколько?
– Есть небольшой жар, - соврал Севка.
– Где-то тебя сильно продуло...
– Может, и продуло, - согласилась Зина, зевая.
– Извини, Сева, спать очень хочется...
Он посидел минут десять возле уснувшей Зины. Встал, накрыл ее поверх пальто охапкой соломы. Не проснулась!
– Спи!
– сказал Севка и вышел.
Страх погнал его неведомо куда. Словно влез кто-то в Севку и кричит: "Беги, дурной, это не простуда, это тиф! Прочь от этого места, тут погибель!.."
Севка шагает, не разбирая дороги, едва сдерживает ноги, чтобы не побежать. Горько ему и нестерпимо стыдно, а ног не унять.
Остановился. Незнакомая окраинная улочка. Домишки, пустые палисадники. В оконных стеклах горит солнце. Весна! "А Зина одна на чердаке. Сбежал от нее, как последний трус. Как те шкеты. Назад, скорее назад!"
Севкино внимание привлекли какие-то звуки. Музыка! Но на чем это играют? Не гармонь, не балалайка, не скрипка. Повернулся к приотворенному окну, задернутому занавеской, и заслушался.
Удивительная штука - музыка! Севка знает, что стоит на окраинной улице Тюмени, а кажется, что не здесь. Чудится, будто эскадрон атакует лавой. Вот вылетели с лесной опушки кони, стелются по земле, прижав уши, а всадники привстали на стременах, вскинули клинки... Над плетнями заголубели дымки выстрелов - это пехота белых... И вдруг - пулеметная строчка. Словно дерюгу рвут...
Музыка смолкла, но она еще звучит в Севке. Храпят ошалелые кони, свистит в Севкиной руке кнут, пулеметчик Федор Дроздов припал к "максиму": та-та-та-та!
– Что ты стоишь тут, мальчик?
Очнулся Севка. Из отворенной калитки на него смотрит высокая седая женщина.
– Это вы играли?
– спросил.
– Я.
– А на чем?
– На рояле, мальчик. Я рада, если тебе понравилось. Хочешь еще послушать?
– Ага!
– Так заходи, пожалуйста!
Сняв у порога шлем, Севка вошел в маленький
– Вот он, волшебник!
– указала старушка на рояль.
– Ты разве никогда не видел?
– Нет.
Пальцы ударили по клавишам, взлетели вверх, снова упали. И Севка позабыл все на свете. Теперь ему почудилось, что оказался он в своем поселке. Вернее, на лугу, возле речки, которая протекает через поселок. Кузнечики в траве стрекочут, журчит на перекате вода, порхают бабочки, пчелы, звеня, садятся на цветы, а стремительные ласточки так и режут небо... И нет ни войны, ни забитых вокзалов, ни голода, ни болезней. Есть только радость.
– Это Чайковский, - будто сквозь сон слышит Севка.
– Еще играть?
– Нет!
– спохватился он.
– Спасибо... Вот если б вы позволили в другой раз прийти...
Шел Севка обратной дорогой к бане - словно нес на себе тяжелый груз. Музыка музыкой, а Зина-то одна. Что подумает, когда проснется? Клава небось нянчилась с Севкой, как с маленьким. А он? Может, ей уже получше? Хоть бы выздоровела!
Нет, не лучше. Солому как положил поверх пальто - так и лежит.
– Болит?
– подошел он на цыпочках к Зине.
– Да ты никак плакала?
– Ну и плакала! Где ты был?
– Ходил другую квартиру присматривать, - соврал Севка.
– Зачем?
– Тут тебе нельзя. Грязно... Вот если б согласилась одна старушка. Она мне на рояле играла. Еленой Ивановной зовут.
– На рояле?
– удивилась Зина.
– Какой ты счастливый! Эх, мне бы послушать.
– Зачем же слушать, раз ты сама умеешь? Выздоровеешь и сыграешь... Этого... Чайловского.
– Чайковского!
– поправила Зина.
– Думаешь, сыграю? А если это тиф?
– Вот выдумала!
– прикрикнул Севка.
– Так уж и тиф. Есть еще испанка... да мало ли всякой хворобы!
– Правда? А ты меня не бросишь одну?
"Догадалась!" - подумал Севка. Уши как огнем охватило и некуда деть глаза. Но пересилил себя.
– Да ты что? Как же я тебя брошу? Это ж надо быть... как те шкеты... На-ка вот, пожуй лепешку.
Зине совсем не хотелось есть. Но, чтоб не обидеть Севку, взяла лепешку, откусила, долго-долго жевала и с усилием проглотила.
– Вкусная!
– прошептала Зина.
– Только сейчас не хочу. Когда захочу съем. Ладно? Я лучше подремлю...
Задумался Севка. Никогда еще на него не сваливалось такой беды. Ну, было в дороге трудно, так он же один. А теперь приходится думать за двоих. Самому жить негде, и есть нечего, и надо ехать, а как быть с Зиной? Ей ведь особенная пища нужна. И квартира. Чтобы чисто, тепло. Вот если бы у Севки были деньги... Ну, положим, можно продать бумажник, дядя Мирон простит. А больше что продать? Платок, так он теперь Зине нужен, градусник - тоже. Полушубок-то не продашь... Пойти разве к той бабушке? Не поможет, так хоть посоветует.