Всадники апокалипсиса

Воронин Андрей Николаевич

Но в этот момент открылась дверь и показался Бугров.

– Что, Иван Владимирович, все тебе неймется? Девок мало? – сказал он сердито, вогнав в краску и Мазуркина, и Ольгу. Последняя и вовсе перепугалась, чуть было не выронила из рук поднос.

– Ну что вы, Петр Андреевич? – заикаясь, ответил Мазуркин. – Мы тут с Оленькой за жизнь говорили, она хорошая девушка, – начал оправдываться Иван Владимирович. В его словах звучал не только испуг, но и раздраженность, смешанная с досадой.

Установившуюся паузу прервал хрипловатый голос Бугрова.

–

Оля, ты все подготовила, как я просил? – спросил он у девушки.

– Да, как вы просили, – ответила Ольга.

– Тогда ты свободна, – коротко бросил он девушке, которая уже сделала несколько шагов к выходу. – Если понадобится, я позвоню.

– Хорошо, – ответила ему Ольга и ухватилась двумя руками за тележку, на которой находилась ненужная посуда.

– Я думаю, свободна на час, – бросил в ее сторону и посмотрел на ручные часы Бугров.

– Хорошо, – снова ответила девушка.

Эти слова не понравились Мазуркину, который понял, что его личные планы придется скорректировать. Не понравился ему и тон Бугрова, который был резким и неприятным. А Мазуркину, который не любил разговоров на повышенных тонах, это могло стоить испорченного настроения. В такие моменты Мазуркин становился совсем другим. Кротость и мягкость улетучивались, и их место занимали агрессивность и язвительность.

– Оленька, мы с тобой не закончили, – выдавливая из себя хладнокровие, бросил ей вслед Иван Владимирович Мазуркин.

Несмотря на то, что девушка не ответила, Иван Владимирович сам подошел к двери и помог ей переставить через порог тележку с посудой.

– Оленька, я серьезно, – приложив руку к сердцу, обратился к девушке Мазуркин.

– Я поняла, – слегка улыбнувшись, ответила ему Ольга. – Вас ждут, – заметила она сухо и покатила тележку в сторону ресторана, откуда доносилась громкая ритмичная музыка.

Иван Владимирович, почесав затылок, решительно вошел в каюту, где его ожидал Бугров, и закрыл за собой двери.

Уязвленное самолюбие толкало Мазуркина к скандалу. И он был близок к тому, чтобы попросить босса не лезть в его личные дела. Он даже внутренне решился покинуть это помещение, чего бы это ему ни стоило, или на худой конец напиться в драбадан и таким образом выразить свой протест Бугрову.

Бугрова он застал сидящим в роскошном кожаном кресле и смотрящим в одну точку на стене. Только сейчас Мазуркин заметил, что профиль босса был угрожающим. С его орлиным носом вкупе с оттопыренным воротом и взъерошенными волосами, он был похож на голодного стервятника. В этот момент Мазуркин понял, что не хотел бы встретиться взглядом со своим собеседником. Поэтому он поспешил присесть в кресло, стоящее в углу, сбоку от Бугрова, который продолжал недвижимо сидеть в кресле.

Секунд двадцать в комнате царила тишина. И только громкая музыка, которая просачивалась через двери и открытые иллюминаторы капитанской каюты, напоминала о том, что где-то совсем рядом кипит беззаботная жизнь.

Бугров продолжал молчать, но Мазуркин кожей чувствовал, что босс

силится сказать что-то, но каждый раз откладывает. Зная Бугрова долгое время, Иван Владимирович понимал, что развязка произойдет неожиданно и разговор пойдет на повышенных тонах. Он также знал, что в этот момент лучше молчать. Но Мазуркин понимал и то, что с Бугровым нельзя быть излишне податливым. Для человека с богатым криминальным прошлым такая позиция могла быть воспринята как рабское согласие и вызвать ненужное раздражение.

Впрочем, о гневе босса Мазуркин знал больше от своих подчиненных, попавших под горячую руку хозяина, так как его лично это явление эмоциональной природы Бугрова практически не касалось. Иван Владимирович в глубине души гордился этим и полагал, что у босса есть уважение к нему и его работе. Еще он думал, что Бугров справедливо полагал, что повышать свой голос на лучшего помощника не имеет смысла.

И все же волнение шефа невольно передалось и Мазуркину, который поймал себя на мысли, что давно не видел Бугрова таким. Иван Владимирович боялся только того, что их прежние отношения могут нарушиться, и поэтому попытался усмирить свой гнев.

– Почему все не так, мать их?! – грязно выругался Бугров.

– Что-нибудь случилось? – решился спросить Мазуркин.

– Да, случилось! – раздраженно ответил собеседник Ивана Владимировича. – У меня ощущение, что наш банк пасут.

– Кто? – недоуменно спросил Мазуркин.

– Дед Пихто! – со злостью ответил Бугров.

– У меня все нормально и по активам и по процентным ставкам. Мы же недавно лицензию свою подтвердили, Центробанк дал добро, – взволнованно затараторил Мазуркин.

– Да что ты заладил со своим Центробанком! – Бугров поднялся с кресла и нервно ударил кулаком по столику. Удар был таким, что несколько серебряных ложечек соскочили со стола и разлетелись в разные стороны.

– Как хотите... но у меня все чисто, – повторил Мазуркин, но, встретившись взглядом с шефом, запнулся.

– Не хватало, чтобы у тебя были проблемы, – огрызнулся Бугров и, подойдя к Мазуркину, посмотрел ему прямо в глаза. – Ты же у нас грамотный мужик? – ухмыльнулся Бугров, и после своих слов колюче засмеялся.

Мазуркин понял грязный намек со стороны босса, но сделал вид, что пропустил шутку мимо ушей и продолжает внимательно слушать собеседника.

– Или ты не мужик? – продолжал ржать Бугров, провоцируя Мазуркина на конфликт.

– Так кто нас пасет? – попытался перевести разговор в другое русло Мазуркин.

– Я сам пока не знаю, – вытирая мокрые от слез глаза, нервно всхлипывая и продолжая смеяться, ответил Бугров.

– Конкуренты? – неуверенно предположил Мазуркин.

Этот вопрос вызвал у Бугрова новый прилив дикого смеха. Если в прошлый раз невооруженным глазом было видно, что это реакция на происходящее или затаенная злоба, то теперь все выглядело иначе. Теперь смех босса звучал почти искренне, насколько искренним может быть смех видавшего виды человека.