Всадник.
Шрифт:
– А теперь – танцуй! Исполни свой уход. – Раздался повелительный голос.
Балерина медленно выпрямилась. Кивнула дирижеру. Она вдруг догадалась и почему-то была уверена, что оркестр сейчас начнет играть именно то. То, чего ждала и страшилась. Увидела, как Всадник возник за спиной дирижера, как вынув палочку из его рук взмахнул ею. И родилась музыка. А Балерина, уронив бокал с цветком на край сцены, начала танцевать.
Белым лебедем скользила она в последний раз по отполированным пуантами доскам сцены. Белоснежной птицей взвивалась и падала с небес. Руки её превратились в крылья, тело потеряло вес, таких
А зал потрясенно смотрел, затаив дыхание. Балерина чувствовала как с каждым мигом, с каждой нотой и с каждым па из неё сочатся последние капли жизни, последняя песчинка подкатилась к краю хрустальной талии флакона и затрепетала в воздухе… Лебедь обреченно опустилась на дощатую сцену… Последний взмах рукой, последний раз дрогнули пальцы… растаял в воздухе последний звук музыки Сен Санса. И словно кто незримый вдруг коснулся хрустального колокола. Хрупкий звук разлился и умер под сводами театра. Оркестр ошеломленно застыл. Замер и зал. Словно буря обрушилась на сцену.
Зрители неистовствовали, потрясенные силой и пронзительностью этого последнего исполнения. Дирижёр стоял, обхватив голову руками. Он ещё никогда не видел и не слышал подобного, тому чему стал свидетелем. За кулисами бешенно аплодировали столпившиеся коллеги, техперсонал, администрация… И только у самой рампы неподвижно лежала Лебедь. Ушедшая навсегда. Женщина медленно отдалилась от застывшего на сцене тела. Легат шагнул навстречу из оркестровой ямы и протянул ей руку. Серебряный клинок отсек нить. А она смотрела счастливыми глазами на Всадника, на вдруг недоуменно затихший зал… Чей-то запоздалый вскрик за сценой.
Легат Смерти склонился к ней и шепнул:
– Я послал тебе Чёрную розу в бокале, золотого как небо Аи.
Дантон
Толпа привычно ревела и вытягивала шеи, стараясь получше рассмотреть происходящее. Сегодня площадь была заполнена до отказа. Даже в прилежащих улочках толпились горожане. И это напомнило ему тот день, когда они отправили на эшафот короля. Это было триумфом их революции. Сколько с тех пор голов скатилось под ножом гильотины… И каких голов!
Когда иссякла очередь герцогов, графов, маркизов и прочих блистательных аристократов и аристократок – настал черед самих революционеров. И вновь все повторяли его имя! Кто с уважением, кто с ненавистью и страхом… Неистовый трибун революции. Он знал, что там, на площади, ждут своих жертв. Те самые прачки Парижа, что носили на пиках прелестную головку невестки Герцога Орлеанского, показывая ему – надевшему со страху фригийский колпак и вышедшему на балкон приветствовать палачей своей родни. Не спасло. Гильотина дождалась и этого труса.
Эти прачки были гласом Парижа.
Самые неистовые и опасные. Самые неутолимые в своей ненависти к аристократии и всем врагам революции. Это они шли в толпе первыми, громить и убивать. Это они требовали смерти каждому, кого подозревали в принадлежности к аристократии. Это они приходили с утра пораньше и занимали первые места вокруг эшафота. В чепцах и с вязаньем в руках, они устраивались поудобнее, рассаживаясь на скамеечках принесенных с собой,
В Конвенте тоже жаждали крови. Эти господа революционеры так боялись и ненавидели друг друга, что при каждом удобном случае спешили отправить на эшафот того, кого боялись, перед кем пресмыкались, а заодно и соседа по креслам. Раз запущенная машина смерти уже не могла остановиться. Молох террора постоянно требовал жертв. И часто под нож шли лучшие, каждый, кто поднимался вверх по ступеням власти, приближал свой последний час. Свора боялась и ненавидела своих вожаков, которые постоянно искали – кого из них отправить на площадь.
Но Дантона превзойти было сложно. Ежедневно он выходил на трибуну со списком новых обвиняемых. Ежедневно, кто-то из членов Конвента отправлялся на эшафот. И редко, когда это происходило поодиночке. На эшафот, после речи Дантона, уводили группами. И страх воцарялся среди членов Конвента, когда неистовый оратор выходил к трибуне, доставая листок с речью и очередным списком.
На этот раз он не успел сказать ни слова.
Депутаты словно сорвались с цепи, едва завидев его, вышедшего к трибуне. Он только успел вытянуть бумажку из кармана, как раздались вопли обвинявших его, требовавших смерти ему самому. Дантон был схвачен, низвергнут с трибуны и его место уже заняли обвинители, которые с пеной у рта требовали смерти ненавистного оратора и обвиняли во всех грехах против республики. Он пытался перекричать их, оправдаться. Но всё было бессмысленно. Никто не захотел выслушать. Последнее, что успел прокричать Дантон, было – Революция, как Сатурн, пожирает своих детей!
Уже в камере, он с ужасом понял, что топор революции, которым он так беспощадно орудовал – вырвался из рук и обернулся против него же. Точно так, как это было до него. Вот и настал час расплаты. Завтра прачки получат свой новый акт этого кровавого спектакля. Завтра они получат его самого. Насладятся зрелищем крови, увидят как эта голова скатится в корзину… Весь Париж будет смаковать подробности его казни. И только он, уже безгласный и неподвижный будет брошен в яму. Никогда больше ему не взойти на трибуну, не произнести речи, не вынести приговор врагам. Они сожрали его и теперь ликуют в своих постелях, чтобы утром прибежать на площадь и насладиться местью за свой страх перед ним.
Его последняя ночь. Он смотрел на огарок свечи горевшей перед ним. Внезапно огонёк мигнул и заметался как от порыва ветра…
Некто в черном струящемся плаще, с капюшоном, низко надвинутом на глаза возник в камере. Два синих огонька зажглись во мраке капюшона. Дантон почувствовал, как леденящий душу страх проник и растёкся по телу. Он невольно вскинул руку и перекрестил себя. Пришелец ответил ледяным смешком.
– Уж не думаешь ли ты, что Сатана явился за тобой!
– Кто же ты? – прошептал Дантон.