Время в тумане

Жук Евгений Степанович

Крашев сидел на верхней скамье небольшой трибуны городского стадиона, смотрел на аккуратное зеленое поле, на котором когда-то гонял мяч, на четко размеченную дорожку, по которой столько раз бегал, и неясные, тоскливые мысли рваными лоскутами бродили в нем… А когда-то они с Ширей выступали в одном весе… Хотя какой там вес и какие выступления?.. Их еще и до соревнований не допускали. Сколько же они тогда весили? А ведь он вспомнил! Весили они по тридцать шесть килограммов, и до соревнований их еще не допускали. А вот в показательных они выступали. И еще как выступали! Люд их городка после майских или ноябрьских демонстраций не разбегался кто куда. Все шли сюда, на этот стадион. И мест хватало всем… Играл духовой оркестр. Пели и танцевали городские таланты… В небольшой раздевалке под этой трибуной ждали своей очереди и они. Подогнаны трико. На ногах не кеды или тапочки, как обычно

на тренировках, а настоящие кожаные борцовки. Бог весть, где и как их достали. Они уже размялись, еще раз «прокрутили» всю «программу», и теперь Крашев сидит на скамье, а неугомонный Ширя все еще борется с невидимым противником: делает захваты, переводы, подставляет бедра, сбивает в партер. Если бы бетонный пол раздевалки был не так холоден и чуть чище, похоже, Ширя боролся бы и в партере.

Но вот громкое объявление по стадиону, негромкое: «Давайте, ребятки!» — тренера, и они неторопливо и солидно (борцы!) бегут в центр зеленого поля — там борцовский ковер…

Показательные выступления не борьба, а игра… Вот они уже стоят на тщательно заправленном ковре, упираясь друг в друга руками, а потом начинают двигаться по ковру, и тот поддается их такому малому весу, морщинится, и, на миг забывшись, Ширя по-настоящему, сильно и цепко тянет его к себе, но тут же вспоминает о «программе» и ослабляет свой захват. А по «программе» первый прием делать ему, Крашеву. И он готовит его: пружинит мышцы, упруго ставит ноги и чуть затаивает дыхание. А стадион молчит. Все немного утомлены демонстрацией и сейчас просто отдыхают, равнодушно поглядывая на двух маленьких пацанят, толкающихся в середине футбольного поля. Но вот все готово, и Крашев проводит «вертушку». Это очень эффектный прием, но, борясь по-настоящему, его никогда нельзя сделать правильно. Даже самый слабый начнет дергаться, тянуться, и можно довести «вертушку» до конца, можно «дожать» и победить, но эффектно провести — почти никогда! Но сейчас совсем другое дело, и Крашев, чувствуя послушное, податливое тело Шири, четко и быстро взвивает это тело вверх, потом тянет его вниз, и уже там, внизу, у ковра, теперь сам помогает Шире. Помогает не плюхнуться, не опуститься как попало, а так же эффектно и красиво «смостить» — сделать мостик и не коснуться лопатками ковра. И кто знает, что тяжелей: провести прием или, сгруппировав свое тело, четко смостить? Но Ширя мостит так красиво, что равнодушие трибун, особенно у мужской половины, — немного пропадает. А вот уже делает «бедро» Ширя, и тоже красиво и четко, а он, Крашев, тоже мостит, правда, новые борцовки едва не подводят его, одна нога срывается, но Ширя помогает, помогает незаметно для зрителей, ведь для всех остальных они борются по-настоящему.

А на трибунах оживление и разговоры. И они слышат это оживление, оно им просто необходимо, и они уже ловко и быстро, сами увлеченные этой борьбой-игрой, носятся друг возле друга, проводят захваты, переводы, нырки, «сбивают» друг друга в партер, а там они тоже знают много приемов: ключи, накаты, подрывы и их тоже проводят чисто и быстро, но ни разу ни одна из их худых, торчащих лопаток не коснулась ковра. Многие на трибунах поняли, что это игра, иные и нет, но все уже улыбаются, увлеченные движениями маленьких, гибких тел, кричат, давая советы и подбадривая то одного, то другого.

Заканчивали они свое выступление в партере. Один из них — обычно это был Ширя — прямо из стойки делал мост, а Крашев, обхватив его посередине, старался «дожать». Но вот и Ширя обхватывает его; небольшой рывок — и два их сцепленных тела, перекатившись, чуть застывают, но уже на мостике — он, Крашев, а потом опять рывок — и уже внизу Ширя, а потом опять он. И так, сцепившись, помогая друг другу, они катятся через весь ковер, и опять ни одна из лопаток не касается его, а потом они вскакивали, смущенно кланялись и бежали в раздевалку, слыша аплодисменты трибун и голос комментатора, объявившего, что победила дружба…

Дружба… Да, они были друзьями. И дружили… И боролись… И шутливо, как на праздниках, а потом и всерьез. И лазили по стройкам, боясь натолкнуться на мать Крашева. И угоняли лодки рыбаков. И однажды наверху, в горах, в заброшенном блиндаже, они нашли мины и решили их взорвать. И какая-то непонятная интуиция помогла ему спасти Ширю. Так отчего у Шири эта злость? И эти оскорбления? Марионетка… Слово-то какое… Он что — банановый король? Марионетка… Марионетки так не поступают и так не живут. Это он, Крашев, сам, по своей воле уехал учиться, это его воля заставила выдержать самую трудную, первую московскую зиму. А ведь еле выдержал. Не ожидал, что будет так тяжело. А потом? Это он сам, именно сам, организовал

студенческий отряд в далекую Коми АССР. И заработал деньги… Но дело даже не в деньгах… А тут — директор мыльного завода. И эти глупые слова об Анне. Да, они были близки. Но это Анна не захотела ехать в Москву, а осталась здесь, в городке. Не-е-ет… Надо выкинуть из головы глупые слова глупого, пьяного Шири. Так почему же ты не можешь это сделать? Тебе — за сорок… И сколько за это время ты услышал и глупого, и обидного. А вот сейчас не можешь забыть… Может, оттого, что говорил их друг детства? А, может, в этих словах есть такое, что ты боишься трогать, вспоминать?

Он сидел на стадионе долго. Пылавшее днем солнце, наверное, вспомнив, что уже осень, поостыло и, склонившись к морю, поблескивало в тончайших нитях плывущей паутины… Крашев знал, что мать ждала его, но идти домой не смог. Он встал, посмотрел еще раз в центральный круг зеленого поля, и его неудержимо потянуло вдруг на кладбище — к могиле отца.

Глава 7

Крашев шел по центральной аллейке кладбища, удивляясь тому, что никак не может выйти на боковую тропу, ведущую к знакомой могиле. Отца он совсем не помнил. Ему было два года, когда тот умер. Последний год перед смертью отец провалялся в больницах. С матерью он часто приходил на могилу, в их хатке были фотографии отца; и, не зная отца, не помня, как тот болел и умирал, в детстве он не тосковал по отцу. От могилы, к которой он привык, от фотографий, от частых разговоров, рассказов матери было ощущение, будто отец где-то рядом, и он никогда не думал, что он безотцовщина…

Наконец после нескольких попыток он нашел могилу и опять удивился, как изменилось кладбище. За эти годы оно продвинулось вперед, а он искал, не думая об этом. Тополя у входа стали мощны и дородны. Появилось много новых оградок и памятников. У отца не было ограды. Только скамейка и стол. И небольшой обелиск со звездой и фотографией. Обелиск был старый, но чистый и недавно крашенный.

Здесь лежал его отец — человек, который дал ему жизнь, но которого он совершенно не знал. Какой он был? Мать говорила, что веселый, смелый. Любил выпить ее вина. Был бы жив — помог разобраться в том, что происходит? Крашеву захотелось поговорить с отцом, чтобы тот его послушал и понял. И говорить все-все, не скрывая и не храбрясь… Он посмотрел на фотографию. Юное безусое лицо. Лихая кепка, начищенные сапоги, неизвестный Крашеву значок на пиджаке, еле различимая дата внизу — 1938 год. В этом же году его призовут в армию, а там финская, потом Отечественная, ранения и госпитали… Встреча с матерью в одном из них… Победа… И вот последняя дата — на маленьком обелиске со звездой…

Сколько лет отцу на этой фотографии? Двадцать? Ему, его сыну, сейчас вдвое больше… Как бежит, летит время!.. Как хрустят временами и кости и душа под тем, что называется жизнью… И горькое чувство одиночества охватило его. У него есть мать, жена, сын, закадычный друг детства, и в то же время как он беспредельно одинок. Есть, оказывается, в мире вещи, которые нельзя поправить. Ах, если бы жив был отец… Но это никогда не будет… Сын вырос… С женой они давно вежливо-равнодушны. С другом он только что безобразно подрался. Мать не хочет и, похоже, никогда не уедет из этого города. У него, Крашева, своя дорога, своя жизнь, и он настолько врос в нее, что тоже не свернет… И так будет идти время… И рано или поздно умрет мать. И он похоронит ее — вот здесь, где столик и скамейка… И станет еще более одиноким и еще более деловым…

…Наступал вечер. Зашелестели жесткими осенними листьями тополя. Кладбище заполнялось легким сумраком.

Крашев встал и пошел к центральной аллее, но перед тем, как повернуть направо — к выходу, остановился и посмотрел в конец. До последней могилы было метров пятьдесят и… сорок лет от того места, где он стоял. Здесь лежали его земляки. Иных он знал когда-то, многие знали его… И всех их уже нет…

Он повернул налево и медленно пошел в конец кладбища, заглядывая на кресты, памятники, читая надписи, вспоминая, а больше не помня умерших…

Стемнело… С моря поползли холод и сырость. Почти в последнем ряду стоял, обычный теперь, мраморный памятник. Крашев чуть задержался, читая надпись… Это был мужчина, и умер он года три назад, а памятник — это было видно — поставили совсем недавно. Крашев наклонился и внизу, у самого изголовья, прочел: «Любимому папе от дочери Анны». Обыкновенные слова, на обыкновенном памятнике… Он повернулся и, поеживаясь от холода и кладбищенской тишины, пошел к выходу, но вдруг надпись на камне опять высветилась в его мозгу, заставила повернуться, а еще через мгновение он понял, что перед ним могила его школьного учителя…