Время созидать
Шрифт:
…маленькая влажная ладошка зажала ему рот. Прозвучало властное:
– Нельзя! Нельзя! Грех!
Из темноты выплыло узкое личико. Глаза огромные, нос покраснел, а мелкие косички дыбом стоят. У Веснушки был решительный вид.
– Охраняющий, Знающий, сними морок, как росу с травы, как лист с дерева, как кожу со змея, пусть морок сгорит в огне твоем, пусть прояснятся очи, пусть услышат уши, пусть уста отомкнутся…
Арона тряхнуло, как будто чья-то огромная рука схватила за шкирку, и морок вдруг пропал.
Оба они вздохнули свободно, и вот Веснушка снова улыбается, показывает дырку вместо выпавшего
– Не говорить. Нельзя. Грех.
Арон кивнул, соглашаясь, и ему вдруг стало мучительно стыдно, как будто кто-то строго выговаривал ему за все его проступки. Испугать хотел! Девчонку, мелкую. Покрасоваться. Докрасовался уже!..
И вдруг увидел, какие ему выпали карты: дурак, повешенный, башня.
Веснушка накрыла их смуглыми руками.
– Долго ходить по миру будешь, правду-истину искать, да не найдешь там, где ищешь. Выбирать будешь: коли в море пойдешь – голову потеряешь, коли в башне останешься – себя потеряешь, коли в белый город войдешь – власть обретешь. Так карты говорят.
– Правду-истину?
– Правду-истину.
Веснушка поплевала на ладонь и протянула ему руку, и Арон тоже поплевал на ладонь и пожал Веснушкину.
И стало ему страшно и весело, потому что нутром чуял, что впереди его ждут большие перемены.
– Ты вернешься?.. – спросила Веснушка.
Они прощались на перекрестке трех дорог – на Оррими, в Талли и к городу Гритту. Кибитки зингаро медленно ползли прочь, а Арона ждали мама и Саадар.
– Когда-нибудь, – уверенно пообещал Арон. – Когда у меня будет огромная шляпа с пером и с вот такущим рубином, – он показал кулак. – Тогда я тебе накуплю платьев и сережек. И коня. И новую кибитку… И…
– Отец отдаст меня за Марика, – сказала Веснушка.
Арон сжал ее заледеневшую на ветру ладонь. Она отвернулась. Дышала, сдерживая всхлипы, и печально позвякивало серебряное монисто на ее груди, ветер раздувал подол вышитой красной юбки.
В воздухе остро пахло дымом и снегом, но листья только начали ржаветь.
Арон внезапно для себя потянулся – и обнял ее, прижал крепко-крепко. Она докрасна растерла глаза и щеки, но молчала и только иногда вздыхала глубоко, комкая в покрасневших пальцах подол передника.
Туман поднимался от реки, и мама уже махала ему, чтобы он шел скорее.
– Прощай! – крикнул Арон на бегу, оборачиваясь.
– Легкой дороги!
Навсегда Арон запомнил ее черные-черные глаза, прямо глядящие ему вслед.
Праздничный день нового, двести пятнадцатого года от основания Республики, начинался препогано.
Это был последний день с мамой, и Арон понять не мог, что за жуткий скользкий клубок ворочался внутри: будто сотня угрей сплелась, и теперь их никак не распутать. Даже есть не хотелось. Он думал о Веснушке, и его злило то, что Веснушка похожа на маму, его злил большой красивый город на холме, белый на голубом и зеленом. В город идти тоже не хотелось.
Но потом Арон вспомнил предсказание Веснушки: может, не очень-то он и верил, что она по-настоящему предсказывать умеет, но слова покоя не давали. Тревожили. Манкие были слова, не хочешь – а думаешь.
Издалека казалось, что на Оррими опустилось облако, но, когда ближе подошли, увидел Арон, что это туман. Стены
– Здесь много горячих источников, – пояснила мама. – Это святое место. Сюда ездят, чтобы излечиться от болезней тела и духа.
Арон не совсем понял ее слова, но зато он прекрасно видел купола многочисленных храмов, эти купола вставали друг над другом, словно соревновались, кто выше прыгнет. Толстый большой купол – самый тяжелый, ему не прыгнуть высоко. Купола поменьше, со шпилями, позолоченные и сверкающие до боли в глазах – легче, резвее. И самые быстрые – тонкие, как стрелы, башни с красными куполами-шапками – почти тонули в облаках.
Изнутри город понравился Арону еще меньше.
Все путано, все непонятно, непривычно после такой ясной и правильной Дарреи – его как будто взяли и засунули в старую одежду, из которой он вырос, в которой ни рукой двинуть, ни шагнуть широко: там жмет, тут узко, воротник впивается в шею… Вот и улицы здесь такие же: петляют, кружат, лестницы то вверх, то вниз, мостики какие-то, закоулки… Мама крепко держала его за руку, не давая рассматривать флажки и цветные ткани над домами, а иногда приходилось почти вжиматься в стену, когда мимо ехал всадник или несли паланкин с важной шишкой. А еще почти сразу заболела голова от резкого запаха благовоний.
– А если меня все-таки сделают монахом? – тихо спросил Арон, когда они остановились на каком-то перекрестке. Клубок угрей внутри разросся, живот стало крутить – не то от голода, не то от страха. – И придется…
– Не сделают, – мама ответила, не глядя на него.
Она остановила какую-то женщину, спросила дорогу, женщина долго и сбивчиво объясняла, как добраться до монастыря Маллара Укрывающего.
– Там тебя будут учить разным… вещам, – сказала она чуть погодя. – Как ты хотел.
Саадар рядом проворчал что-то неодобрительное.
– Ты давал обещание, – напомнила ему мама.
– Давал. Только не думал, что ты… – последние слова он сказал как-то хрипло.
– Я не отступаюсь от своих решений.
Арону показалось, что Саадар уйдет прямо сейчас. Но он промолчал.
Арон не знал, хотел ли он в монастырь. Да, в монастыре он будет в безопасности, у «серых» там нет власти. Тем более, там – родня, хотя дядюшку Рейнарта он в глаза не видал. Но «быть в безопасности» он и не хотел! Ему нравилось колдовать, ему нравилось, что сила подчиняется его воле, он нутром чуял, как делать правильно. Но огромный мир так тянул к себе! Можно ли будет потом, после того, как он закончит обучение, путешествовать?..
Что-то внутри отрицательно качало головой.
Скоро толпа на улицах поредела – они вышли на окраину и стали подниматься на холм извилистой каменистой дорогой, потом – бесконечно длинной лестницей. И чем выше они поднимались, тем острее Арон ощущал, что сегодня – действительно последний день, когда он видит маму и Саадара, и все это взаправду, не воображение, не игра. И ничего хорошего нет впереди. Совсем ничего – только вот эти бесчисленные ступени, о которые он спотыкался, цепляя башмаками выступы. Что с того, что его будут учить? Мысль, которая спряталась во время бегства через канализацию, вылезла, как чудище из зловонной дыры: что будет с мамой? А вдруг ее найдут и повесят?.. И Саадара…