Время палача
Шрифт:
— Как это?
— А вот так. Волк намеревается утащить теленка, но это не мысль, это зов голодного желудка. Шестнадцатилетний оболтус поедает взглядом красивую дамочку. Его желания также неверно отождествлять с мыслями, поскольку настоящие мысли — это нечто совершенно иное. Я бы сказал — качественно иное.
— Кто вы? — вырвалось у девушки.
— Я? — Вадим покосился за окно, рассеянно потер мочку уха. — Человек, Аллочка. Ко всему прочему еще и мужчина, если ты заметила.
— Ты знаешь, о чем я спрашиваю… — она порывисто вздохнула. — Я ведь
— Дневник, что ли?
— Ну да, дневник наблюдения. Совсем как в школе. Только я следила не за погодой, а за тобой.
— И к каким выводам ты пришла?
— Я поняла, что ты умеешь то, чего не умеют другие. Мало того, что ты излечиваешь самые жуткие болезни, успокаиваешь психопатов, так ты и говоришь немного не так, и одеваешься странно. А еще я помню того колченогого пса. Ты даже не воспользовался гипсом. Как такое возможно?
— Ну… Иногда бывает возможно.
Она упрямо мотнула головой.
— Ты не тот, за кого себя выдаешь.
— Верно, не тот. Мы все себя за кого-нибудь выдаем. Разве за это можно винить?
— А я не виню, я спрашиваю. — Аллочка прикусила губу.
— Ну, раз спрашиваешь, придется ответить. — Вадим грустно улыбнулся. — Ты права, Аллочка, я действительно беглец. Смертельно больной человек, покинувший свой мир и угодивший по нечаянности к вам.
— К нам?
— Ну да. Если честно, то ТАМ я долго бы не прожил. Месяц-полтора от силы. Так что терять мне, в сущности, было нечего, вот и рванул. От друзей, соратников, подчиненных.
— Но для чего?
— Может, для того, чтобы не превращаться в обузу, а может, по иным причинам. Самое странное, что здесь все неожиданно прошло. Более того — я не только поправился, но приобрел нечто иное.
— Иное?
— Ну да. Например, способности, которые, как выяснилось, могут приносить людям пользу. Таким образом, я и превратился в лекаря. Без сертификатов, лицензий и вузовских дипломов.
Ротик у Аллочки чуть приоткрылся, но она и не думала язвить. По лицу Вадима было не понять — шутит он или говорит всерьез, но как бы то ни было — сейчас девушка верила всему, что он говорил. Она не изображала сочувствие, она действительно его жалела, и, глядя на собеседницу, Дымов неожиданно ощутил, как нечто горячее начинает разгораться в груди, омывая сердце, жаркими огненными всполохами доставая ледяной сгусток мозга. Возможно, это следовало называть признательностью за то, что его готовы были выслушать, а может, он попросту изнемог от затянувшегося притворства. Даже Саше Изотову, коллеге и другу, он не говорил всей правды. Наперед знал, что в отношения вторгнется холодок недоверия. Чудесам, какие бы они ни были, верят только своим собственным, чужим же принято криво улыбаться… То есть так Вадим рассуждал еще совсем недавно, а сейчас до него вдруг дошло, что правду или, во всяком случае, часть таковой легко и просто может воспринять эта сидящая перед ним девочка. Каким-то образом его язык не стал для нее чужим, возможно,
— Вадим, а там, в твоем мире… Там было хорошо?
Он покачал головой.
— Там было плохо. Очень и очень плохо. Там было страшно и голодно, а люди умирали на улицах сотнями и тысячами. От пуль, эпидемий, от природных катаклизмов.
— Скажи честно, это наше будущее? — вопрос дался Аллочке с явным трудом. Она даже затаила дыхание, ожидая ответа.
— Я не знаю. Правда, не знаю.
— Но вы… Ты не жалеешь, что пришел сюда?
— Как я могу жалеть? У меня не было выбора. Здесь я живу уже седьмой год, а там я бы давно умер.
Аллочка отреагировала чисто по-женски: схватив его ладонь, прижалась к ней щекой. Дымов потрясенно замер. К таким вещам он не был готов, и волна чужой нежности заставила его содрогнуться. Это было все равно что распахнуть настежь душу. Наверное, не следовало подставлять ей ладонь. В одну секунду он разглядел ее всю — от первой секунды рождения и до сегодняшнего вечера. Ее чувства вошли в него, как нож в масло, и на глаза сами собой навернулись непрошенные слезы.
Она подняла голову.
— Ты плачешь?!
— Кажется, да. — Он попытался отвернуться.
— Но почему?
— Сам не пойму. Даже там это случалось всего раз или два.
— Значит, ты наш. — Аллочка снова прижалась к его руке. На этот раз губами. — Я точно знаю: чужие плакать не умеют. Выходит, ты не чужой…
Они лежали, легко уместившись на кровати-полуторке, цепко обвив друг друга руками и ногами. Аллочка целовала его грудь, шептала на ухо смешную чепуху. Вадим отвечал, не думая. Мозг в эти минуты ему был без надобности.
— Когда ты дрался, ты был похож на Ричарда Гира.
— Это еще кто такой?
— Мой люимый американский артист.
— Значит, теперь и я угодил в любимые?
— Угодил, — она игриво лизнула его в губы. — А еще ты уникальный мужчина. Честно, честно!
— В каком смысле — уникальный?
— Видишь ли, в народе давно замечено: женщины принимают сначала ванну, потом мужчину. У последнего в лучшем случае — все наоборот, в худшем — ванна вовсе отсутствует. Знаковое отличие, правда? Мы хотим стать чистыми ДЛЯ вас, а вы спешите к чистоте ПОСЛЕ нас.
— Но ведь я первым отправился в душ.
— Потому я и назвала тебя уникальным. Ты не гонишься за деньгами, спишь на скрипучей кровати, питаешься кашей с сухарями и даже лечишь совершенно по-своему.
— Честно говоря, не по-своему. Многое из моих методик заимствовано у Бори Воздвиженова.
— Какого еще Бори?
— Был такой замечательный врач.
— Почему был? Он что, умер?
— Хмм… Можно сказать и так. Но он и в самом деле был замечательным человеком. Чуть ли не в одиночку пытался спасти мир — воевал с таймерными болезнями, выводил грибные споры, пытался замедлить ураганное старение. — Вадим улыбнулся своим мыслям. — Кто знает, может, часть его души переселилась теперь в меня.