Время дня: ночь
Шрифт:
— Была у меня любовь, — начал Вишневский, — В армии. Целый год роман крутил… Нинкой звали. На дембель пошёл — ребята посоветовали не вешать хомут на шею. А у неё от меня ребёнок должен был… Выхожу я из части с чемоданами. А она меня с папаней своим поджидает — чтобы прямой дорогой в ЗАГС, значит. А я — хлоп себя по карманам: документы, говорю, забыл, подождите… Чемоданы, с кирпичами, поставил на землю — и обратно в часть. А там у меня другой чемоданчик, со всем необходимым. Попрощался с ребятами, посмеялся вместе с ними — и, через забор, к станции, на поезд. Билет был уже взят заранее…
— Да… Ловко… —
— Вспоминаться всё это стало… — добавил Алексей. — Мучает… И что мне теперь делать?..
Подъехали к Мытищам.
Вошло много народу, и сразу были заняты все свободные места. Вишневский и Круглов сидели друг напротив друга и тяжело молчали, устремив взгляды в пол, так что можно было подумать, будто они не знакомы. Рядом с Вишневским занял место бородатый молодой человек, с книгой. Поезд тронулся и стал медленно набирать скорость. Дядя Коля поднял голову, посмотрел на бородатого, затем — на понурого Вишневского и неожиданно вдруг хлопнул его по колену и воскликнул:
— Зато какия мы с тобой, Ляксей, антиресные люди!
Бородач оторвался от книги и посмотрел сначала на Круглова, затем на Вишневского.
Алексей в упор взглянул на Николая и с горечью в голосе прошептал:
— Бесполезные мы люди…
— Ну, энто ты брось! — сразу отозвался дядя Коля, — Я — антиресный человек! Во-первых, я родился в поезде! А во-вторых я всем антиресуюся. Вот, к примеру: я очень люблю слушать радио. Ты, вот, любишь слушать радио?
— Люблю… — ответил Вишневский, чувствуя, что у него слипаются глаза.
— А какия ты любишь слушать передачи?
— "Голос Америки", "Би-Би-Си"… — пробормотал невнятно Алексей Николаевич, с полузакрытыми глазами.
Бородач снова оторвался от своей книги, покосился на Вишневского.
— Только, сейчас ничего не услышишь, — добавил полушёпотом Вишневский, засыпая, — Всё глушат, сволочи…
— Ну, энто ты брось! — Николай снова ударил его слегка по коленке. — У нас на Заводе, в двенадцать ноль-ноль обед начинается! Так, чтобы не скучно было тем, кто, значить, остаётца в цехе, включа-ат трансляцию! Сначала играет такая музыка — заслушаешься! Будто бы во много трубок разных дудят одновременно и быстро! А потом объявляют, эдак торжественно, название программы: "Время! События! Люди!" И снова — музыка, и такая, как, будто ты взлетаешь на ракете… И кажетца, будто, назвали другое: "Человек! Земля! Вселенная!" Такая, кажись, тоже есь передача… Во, как торжественно! Слышал? И так тогда делатца антиресно… Аж забыва-ашь, что выпить хотелось…
Голос дяди Коли отдалялся, отдалялся, а голова Вишневского всё опускалась и опускалась, пока, наконец, не упёрлась лбом в кулаки рук, упёртых в колени локтями. Всё моментально потонуло в каком-то мраке. И Вишневский увидел себя маленьким мальчиком в своём родном городе Тамбове, дома, как он украдкой пробирается по длинному тёмному коридору коммунальной квартиры на общую кухню; как подставляет табурет и залезает к газовой колонке; как приникает к отверстию, в котором шипит пламя; и как ему представляется, будто он летит в космическом корабле на далёкую планету. Но в кухню входит мать, неожиданно кричит
— Вставай! Приехали! — трясёт его за плечо Николай, — Москва!
Вишневский с трудом приходит в себя. Плохо соображая, поднимается и идёт к выходу. Перед мысленным взором его тянется длинная труба, с надписью: "POLEVAYA STREET". Следом за дядей Колей он вступает на перрон и вспоминает, что в Тамбове он жил на улице с таким же названием: "Полевая".
29. Бурый
Несмотря на воскресный день, в Дедовске Сашке и Володе удалось купить бутылку лимонной водки и, пройдя город насквозь, они вышли за его окраину и направились по лесной дороге, вскоре приведшей их к живописному месту — на холм, под которым бежал ручей. С холма открывался вид на поле. Где-то там, далеко, можно было с трудом различить какие-то строения.
Друзья нашли пенёк, расположились вокруг него. Закуски и стакана не было, поэтому пить пришлось прямо "из горла". Сделав несколько глотков, морщась от крепкого напитка, Сашка уткнул нос в правый рукав, не выпуская из той же руки бутылку. Володя взял у него водку, поставил у пенька и, чтобы бутылка не скатилась вниз, со склона, заложил её сумкой.
— На, закуси! — предложил он, протягивая Сашке пачку сигарет.
Сашка закурил.
В это время на дороге появились два человека. Через минуту они поднялись на холм. Это были молодые подвыпившие местные парни. Один из них подошёл к Володе и спросил:
— Борода, закурить есть?
Володя достал из кармана сигареты и протянул всю пачку.
Парень вытащил сигарету.
— Возьми ещё, — сказал дворник, — Для товарища.
Парень взял всю пачку.
— А вы откуда? Что здесь делаете? — зло спросил он, засунув в рот сигарету. Володя зажёг спичку и поднёс ему. Тот прикурил.
— Да, вот, к другу приехали, а его дома нет, — соврал Володя.
— Какому другу? — удивился парень, поставив руки в бока.
— Сашкой Сивухиным звать.
— Не знаю такого… А ты знаешь? — обернулся он к приятелю, стоявшему поодаль.
— Нет, — ответил тот.
— А где он живёт?
— Да, в Дедовске, — неуверенно сказал Володя и бросил на землю докуренную сигарету, обжегшую ему пальцы.
— Улица какая? — продолжал допрос парень.
— Ленина, — ответил дворник, дом 10.
— Где там дом 10? — снова парень обернулся к приятелю.
— Не знаю… — ответил тот.
— А сами откуда? — не унимался парень.
— Да мы-то из Москвы приехали, вот… — Володя полез зачем-то в карман, но ничего там не нашёл.
— А-а! Из Москвы… — протянул разочарованно парень. — Ну тогда ладно! А я думал — вы — деревенские! Ты смотри, наших баб не трожь!
— Да нет, старик, что ты!.. — обрадовался Володя.
— Я тебе не старик! — оборвал его парень. — Смотри у меня! Урою щас! Будешь здесь в грязи валяться у моих ног! Я — хулиган! "Бурый"! Понял?!
— Понял, — Володя казался спокойным.
— То-то!
Парень помолчал. Властно посмотрел на Сашку, стоявшему за Володей, выпустил дым, бросил сигарету, повертел в руках дворниковы сигареты, выбил несколько штук и вернул пачку Володе.