Врата Миров
Шрифт:
– Решение окончательное?
– Да. Поднимешь бунт?! – резко осведомился Русанов.
– Нет. Останусь при своем мнении. Раскол в экипаже – худшее зло. Но мое мнение ты теперь знаешь.
– И что мне с ним делать?!
– Принять к сведению.
– Глеб, почему ты?! Почему именно сейчас?!
– Андрей, здесь нет ничего личного! Просто я вижу ситуацию иначе! Предательством стало бы мое молчание! Мы не в состоянии обобщить картину, по результатам поверхностного сканирования невозможно определить степень потенциальной угрозы!
Наступила тяжелая тишина.
– Иди, Глеб. Мне нужно подумать, – холодно подытожил Русанов. –
– А как же алгиты?! – опешил Полынин.
– Обойдутся некоторое время без твоего общества. Все. Выполняй!
Первичное поселение. Две недели спустя…
Красноватый свет озарял горы, играл тенями, отражался от облаков.
Тектонический разлом протянулся на сотни километров. Рана на теле планеты источала тепло и свет, стирала понятие смены дня и ночи.
Трудно переоценить опасность такого соседства, соизмерить риск и выгоду.
Глеб Полынин остановил вездеход у съезда на небольшую площадку, где был оборудован один из наблюдательных пунктов. Открыв дверь, он выбрался наружу. Жар раскаленных недр поднимался вдоль склонов, ветерок нес ядовитые испарения. Без специальной экипировки здесь невозможно дышать, лишь сервы неутомимо трудились внизу, им нипочем токсичная атмосфера.
«Прометей» после серии маневров сблизился с планетой, произвел отделение криогенных модулей. Десять спускаемых сегментов успешно осуществили посадку на среднем плато. Сейчас жизням колонистов ничто не угрожало, криогенные модули временно подключили к геотермальным источникам энергии.
«Все изменится к худшему, как только начнем массовое пробуждение», – пессимистично подумал Глеб.
План, принятый к исполнению, базировался на единоличном решении Андрея Русанова.
Полынин подошел к краю скального выступа, крепко ухватился за установленный поручень, взглянул вниз.
В извилистом русле огненной реки не прекращалась затянувшаяся на десятки лет борьба стихий. Верхние слои магмы остывали, подергивались темной коркой. «Похоже на ледоход», – думал он, наблюдая, как черные участки поверхности покрываются трещинами, раскалываются, наползают друг на друга, медленно двигаясь по течению вязкой раскаленной лавы. В трещины прорывался огонь, местами происходили взрывы, в воздухе кружил пепел.
Сервы и тяжелые роботизированные планетарные комплексы трудились без перерыва.
Десять наклонных тоннелей проложили в течение недели. По ним от тектонического разлома отвели тепло недр, специальные установки конвертировали его, питая накопители энергии, расположенные за хребтом.
Скалы под ногами вздрогнули. Очередной толчок. В сутки, длящиеся по тридцать часов, происходили сотни незначительных сейсмических колебаний, не опасных, но раздражающих.
По берегам огненной реки на десятки километров в стороны простирались каменистые пустоши, дальше начинался бескрайний ледник.
Глеб чувствовал одиночество, растущее с каждым днем внутреннее напряжение. Он не высыпался, постоянно ожидая осложнений, неприятностей, но вопреки въедливому предчувствию подготовительные работы шли с опережением графика, сказывался опыт, накопленный при строительстве города на Эриде, вот только легче от этого не становилось. Пробуждение двух тысяч человек моментально осложнит ситуацию, превратит мелкие бытовые неудобства в лавину проблем.
«Нужно
Русанов считает иначе. Он возлагает на пробуждение большие надежды, уже приказал сформировать десятки исследовательских групп, словно не понимает, что люди почувствуют себя обманутыми. Им обещали новую родину, планету, пригодную для свободного расселения. Энтузиазма надолго не хватит. Они уже выложились на Эриде, причем по полной программе. Терпели лишения, реконструировали «Альфу» и что в итоге? Максимум, что они получат, – это расселение по небольшим комнатушкам, однообразную синтетическую пищу и вид на бескрайние ледовые поля.
Нельзя так поступать. Нужно сохранить у людей надежду. Пробуждать небольшими группами, исследования проводить вахтовым методом: отработал год – и снова в криогенную камеру, только так мы дадим каждому шанс дожить до Весны – глобального потепления, которое прогнозируют планетологи».
Со слов Бестужева Глеб так представлял себе картину будущего: тектонический разлом постепенно зарубцуется, превратится в шрам на теле планеты, с каждым годом излучая все меньше тепла, но за это время климат претерпит серьезные изменения, продукты вулканической деятельности осядут, атмосфера очистится, начнется период массового таяния льдов.
«За это время сервы разведают и освоят месторождения полезных ископаемых, на плато вырастет настоящий город, с нормальными условиями для жизни, завершится ремонт «Прометея», мы постепенно, без спешки, изучим планету, начнем терраформирование», – думал Полынин, наблюдая, как отвесный участок «берега» вдруг обрушился в огненную реку. Несколько выбросов магмы ударили на десятки метров вверх.
По оценкам Бестужева, первичное поселение не затронут резкие температурные аномалии, высота над уровнем океанов, которые сформируются после таяния ледового панциря планеты, защитит колонистов от опасности «всемирного потопа».
«Нет, серьезного разговора с Русановым не избежать. И чем быстрее он состоится, тем лучше…»
Ход его мыслей нарушил вызов.
– Глеб Сергеевич?
– Слушаю.
– Бестужев на связи. На сегодня запланирован запуск атмосферных процессоров. Не забыли?
– Помню, – Глеб взглянул на показания нанокомпа: – Буду через тридцать минут. Устроит?
– Да, мы дождемся вашего прибытия.
Дорога, по которой двигался вездеход, была проложена при помощи планетопреобразующих машин. Бестужев предлагал использовать русла высохших горных рек, но Полынин не счел это разумным. Инфраструктура колонии должна быть максимально защищена, надежнее спланировать и создать ее заново. В преддверии грядущего изменения климата любое из пересохших русел может внезапно превратиться в бурлящий горный поток, то же самое относилось к ущельям, ложбинам на склонах. При планировании приходилось учитывать многие факторы, порой это утомляло, но Глеб ловил себя и на позитивных мыслях: дни, прожитые в предельном напряжении сил, не проходили бесследно, постепенно формировалось его личное отношение к планете как к новой родине.