Враг стрелка Шарпа
Шрифт:
Дюбретон церемонно обратился к негодующему сэру Огастесу:
– Майор Шарп вёл себя сдержанно и достойно. Прискорбно, что я не могу сказать того же о моём подчинённом. Прошу прощения за его пьяную выходку.
Дюко вспыхнул. Речь полковника дважды чувствительно задела его самолюбие. Во-первых, он не был пьян, а, во-вторых, не признавал над собой власти Дюбретона. Опасная гадина, подумал Шарп. Такие, как он, обид не забывают, лелея их долгие годы.
Дюбретон сел, сбил пепел с сигары в тарелку:
– Так каково же ваше решение, сэр Огастес?
Фартингдейл
– Давайте проясним, вы просите нас уйти из долины завтра в девять часов утра, верно?
– Верно.
– После чего вы подорвёте сторожевую башню и тоже вернётесь в расположение своей армии?
– Да.
Дюбретон плеснул себе бренди и предложил бутылку Шарпу. Стрелок отрицательно мотнул головой. Выпустив струйку дыма, поинтересовался:
– Почему вы хотите, чтобы мы убрались из долины до взрыва башни? Что мешает нам наблюдать за ним из форта?
Дюбретон испытующе смотрел на Шарпа, будто спрашивал: что тебе известно, приятель? От необходимости отвечать француза избавил Фартингдейл:
– Похвальная рассудительность, майор, но полковник Дюбретон уже разъяснил причины, по которым нам не следует здесь задерживаться.
Дюбретон тщательно взвешивал каждое слово, не сводя с Шарпа глаз:
– Видите ли, майор, за нами идут ещё три полка пехоты. Новички, вчерашние рекруты. Натаскиваем их «в поле». Ваша компания мне приятна, но, поймите меня правильно, такое скопление войск в маленькой долине чревато непредсказуемыми последствиями.
Дюбретон не зря приоткрыл карты. Он точно просчитал Фартингдейла. Численное превосходство французов действовало на того завораживающе, лишая мужества. Шарп откинулся назад:
– А зачем взрывать сторожевую башню?
– У меня приказ.
– Странный приказ.
Дюбретон пояснил:
– Башней пользуются партизаны. Для нас это имеет значение.
Шарп стряхнул пепел прямо на пол. За стеной смеялись дамы.
– С самого начала войны здешние холмы не имели значения ни для нас, ни для партизан, ни для вас, и вдруг всё изменилось. Император посылает четыре доблестных полка пехоты, чтобы, невзирая на потери, во что бы то ни стало, стереть с лица земли древнюю развалину. Её существование угрожает судьбе Франции?
– Не паясничайте, Шарп! – Фартингдейл поджёг собственную сигару, толще и длиннее, чем у Дюбретона, – Если французы хотят выставить себя идиотами, взрывая какую-то башню, не наше дело им препятствовать!
– Сэр, возможно, для вас будет внове моё сообщение, но наша армия высадилась на Пиренейском полуострове как раз для того, чтобы препятствовать французам. – отрезал Шарп.
– Избавьте меня от вашей иронии, майор! – Фартингдейл поправил повязку на голове, – Полковник Дюбретон дал слово. Они взрывают башню и направляются к себе. В конфронтации нет нужды. Вы, может, и желаете сражаться, но моё задание выполнено. Я разгромил Потофе, пленил дезертиров и приказываю возвращаться назад!
Шарп презрительно
– Полковник Дюбретон, вы действительно, взорвав башню, отправитесь к себе?
– Я дал слово.
– Ваши подразделения относятся к так называемой «португальской» группе войск, да? Где же у «португальской» группы войск находится это «к себе»?
Молчание. Шарп попал в точку. Французские силы в западной Испании были поделены на три части, официально именуемые «Армией Севера», «Армия Центра» и «Армией Португалии». Давая слово, Дюбретон нисколько не рисковал честью, ведь «к себе» для него и означало «в Португалию».
Глядя на сэра Огастеса, французский полковник холодно отчеканил:
– У меня четыре полка пехоты в одном дневном переходе отсюда. У меня приказ. Глупый он или нет, но я приступлю к его исполнению ровно в девять утра вне зависимости от того, будете вы здесь или нет.
Дюбретон видел сэра Огастеса насквозь. Богатое воображение нарисовало Фартингдейлу ужасающую картину сотен французских штыков, выныривающих из порохового дыма, и сэр Огастес сломался:
– Ведь мы можем избежать кровопролития?
– Наше перемирие я продлеваю до девяти утра, сэр Огастес. Вам хватит, чтобы удалиться от Адрадоса на приличное расстояние.
Фартингдейл облегчённо кивнул. Шарп наблюдал за ним с отвращением. К несчастью, стрелку был хорошо знаком такой тип офицеров. Храбрые в гостиных, они драпали при первом появлении неприятеля.
– Мы выступаем с первыми лучами солнца.
– Чудесно. – Дюбретон поднял бокал бренди, – За ваше благоразумие!
Шарп потушил о пол окурок:
– Полковник Дюбретон?
– Майор?
– Во время героического штурма замка наш сэр Огастес получил ранение.
Дюбретон скользнул взглядом по бинту не голове Фартингдейла. Сэр Огастес с подозрением уставился на Шарпа.
– Ранение незначительное и слава Богу! Однако я на войне не первый день и видел порой, как люди с похожими царапинами ещё вечером были здоровы и бодры, а ночью сваливались в горячке.
– Будем молиться, чтобы с сэром Огастесом этого не случилось.
– Спасибо, сэр. Тем не менее, если вдруг состояние сэра Огастеса резко ухудшится, тогда командование ляжет на мои слабые плечи.
– И что?
– А я, подобно вам, большой любитель натаскивать подчинённых «в поле».
– Шарп! – сэр Огастес обрёл, наконец, дар речи, – Не много ли вы на себя берёте?! С полковником Дюбретоном мы договорились, я дал слово, и не потерплю ваших оскорбительных намёков! От вас требуется выполнять приказы, а не рассуждать!
– Конечно, сэр. Прошу прощения.
Судя по задумчивости Дюбретона, скрытое послание Шарпа достигло адресата.
Француз поднял руку:
– Мы будем молить Господа, чтобы здоровье сэра Огастеса не ухудшилось, и, если поутру не обнаружим ваших солдат в замке и башне, значит, наши молитвы были услышаны.