Враг моего мужа
Шрифт:
Он слегка отстраняется — ровно настолько, чтобы мне удалось сделать глоток воздуха. Крымский снова ставит руку на стол, рядом с моим бедром, задевает его большим пальцем, чертит какие-то линии и круги по покрытой мурашками коже. А пальцы второй руки смыкаются на моём подбородке, как клещи.
— Течёшь, — усмехается, — по взгляду вижу, что течёшь.
И снова этот взгляд, от которого душа изморозью покрывается.
— Это такой был план? — снова усмешка с оттенком презрения. — Прислать ко мне рыжую бабу, посадить её на мой член, да? Или ты действительно
— Господи, нет! Вообще нет!
Я дёргаю головой, сбрасываю его пальцы, а волосы падают на лицо, закрывают меня на мгновение от Крымского. Он не верит мне, это правильно, это нормально. Но мне мерзко от мысли, что кто-то может считать меня любящей Колю.
— Можешь убить меня, — выкрикиваю и толкаю Крымского в грудь в бессильной попытке до него достучаться. — Можешь изнасиловать. Если хочешь, отдай своим ребятам, пусть они позабавятся, а ты посмотришь. Вон, меня лысый в коридоре лапал, ему отдай. Признавайся, ты же об этом думал? Прокручивал в своей голове такие варианты, представлял, как весело это будет, когда толпа мужиков по очереди меня трахнет?
Крымский отходит назад, закладывает руки в карманы брюк и смотрит на меня с интересом, что ли. Не понимаю, но что-то в его взгляде изменилось. Наверное, моя истерика кажется ему забавной.
— Ты можешь сделать со мной, что угодно, я ничего не боюсь. Ни тебя, ни твоих хохочущих неподалёку парней, ни твоей больной фантазии. Сдох во мне страх, умерло всё.
Я теряю терпение, потому что мне действительно нечего терять. Пусть делает, что хочет.
— Я многих баб видел, но такой странной никогда, — замечает задумчиво. — Ты сумасшедшая?
— Ещё какая. Ты даже представить себе не можешь, насколько я безумная и отчаявшаяся.
— И ведь не врёшь, действительно не боишься. Тебе Романов вообще обо мне ничего не рассказывал? Что я делаю с предателями не говорил?
— Ты можешь считать меня кем угодно, хоть шалавой, хоть предательницей. Вообще кем угодно, но я пришла к тебе только потому, что ненавижу Николая. Так сильно ненавижу, что дышать не могу. Каждую чёртову ночь уже шесть месяцев я молюсь, чтобы он перестал мне сниться, потому что я просыпаюсь в холодном поту всякий раз и до утра блуждаю по комнате. А ещё я молюсь, чтобы он сдох в муках. Ненавижу.
Крымский прищуривается и смотрит так, будто бы череп пытается вскрыть без медицинских инструментов, голыми руками. Его лицо каменеет, становится больше похожим на маску, а после он разворачивается на пятках и, не проронив ни слова, выходит из комнаты.
3 глава
Злата
Конечно, я могла бы броситься следом и долго биться в закрытую дверь. Кричать, истерить, даже зарыдать бы могла. Почему нет? Только… бесполезно это. Крымский не отпустит меня так просто, он мне не верит, и для него я — жена его врага и конкурента. Только хуже сделаю себе же в первую очередь.
Я не знаю, отчего Крымский и Романов
Не бабское дело…
Я влезаю на стол, через него переползаю на подоконник и, опершись на стену спиной, смотрю в окно. До рассвета далеко, и могла бы провести это время на диване, поспать немного, но я боюсь ложиться. Боюсь того, что за этим последует — жуткие сны, от которых я никак не могу избавиться.
Сколько проходит времени? Не знаю, но небо постепенно сереет, и в рассветной дымке начинаю различать не только нечёткие силуэты, но и то, что за ними кроется. Сквозь открытые жалюзи в комнату проникает свет, делает её просторнее, а картину за окном яснее.
Люди. Очень много мужчин в коже, джинсе и татуировках. Высокие и не очень, крупные, стройные — разные. Мне открывается отличный вид на просторный двор, но на меня, похоже, всем плевать. Они слушают Крымского. Тот стоит чуть поодаль, о чём-то рассказывает, а в воздухе ещё немного и искры начнут летать.
Напряжение. Самое подходящее определение тому, что вижу. Оно витает в воздухе, делает прямыми спины, провоцирует гробовую тишину — в мою комнату больше не проникает ни единого звука, хотя ещё совсем недавно хохот и даже песни не прекращались ни на мгновение.
На Крымском чёрные джинсы, идеально сидящие на заднице, светлая рубашка с короткими рукавами, и я на мгновение жмурюсь от того, как плотно забиты его руки татуировками. Узора в неярком утреннем свете не рассмотреть, и я обвожу взглядом притихшую толпу. Интересно, о чём он им рассказывает?
У Крымского странное выражение лица: злое и усталое одновременно. Периодически он взмахивает рукой и с какой-то только ему понятной системой дробит скупыми жестами фразы на отрывки — я понимаю это по крепко сжатым губам в такие моменты.
Может быть, обо мне? Может быть, как раз и разрешает им воспользоваться моей глупостью и… не знаю, я действительно не знаю, что можно ожидать от ситуации, в которую сама себя загнала.
Загнала, но ни о чём не жалею. И дай мне судьба возможность изменить этот момент, всё равно пришла бы к Крымскому, потому что он единственный, наверное, кто ненавидит Колю сильнее меня, а враг моего врага — мой друг, верно?
Утешаю себя мыслью, что кроме поцелуев — слишком жарких, волнующих, злых и настойчивых — Артур ничего не сделал мне. Пока что ничего. Чего он ждёт? Почему не прихлопнет, как грозился, если действительно не имеет причин мне верить? Если я на самом деле могу оказаться предательницей, засланным казачком, лазутчиком, почему не избавится от меня решительно? Почему он тянет?
Это тяжёлые вопросы, но я не вздрагиваю от открывающихся за ними перспектив. Даже если прихлопнет, то я в любом случае добьюсь того, чего хотела — избавлюсь от ненависти к Николаю и гнилой памяти о его жестокости.