Враг моего мужа
Шрифт:
— В этот клуб таких, как ты, не заносит, — говорит с полной уверенностью в каждом своём слове. Так привыкли общаться люди, которым неведомо слово "нет" и любое сопротивление. — Опасное место для таких рыжих птичек. Хоть ты и пыталась изо всех сил стать "своей".
К чёрту все эти игры. Скажу сразу и как есть.
— Я жена Николая Романова, бывшая жена, — выдаю на одном дыхании и еле сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться от накатившей паники. — Я помогу вам его уничтожить, мне многое известно о его делах, грязных делах. Артур, мне больше не к кому
Глаза Артура полыхают странным огнём — в них уже не остаётся вечной мерзлоты. Лицо каменеет, черты становятся чётче, скулы острее. Крымский шумно втягивает носом воздух, и это единственное, чем он позволяет выдать себя.
Моё горло сводит спазмом, и я так сильно прикусываю щёку, что рот наполняется вкусом соли и железа.
— Сделка, значит? — уточняет, растягивая слоги, и атмосфера в кабинете стремительно меняется. В воздухе отчётливо пахнет опасностью, и потоки чужой едва сдерживаемой ярости бьют наотмашь и точно в цель.
— Сделка, — говорю, собрав всю себя в кулак. Нельзя поддаваться, нельзя идти на поводу у эмоций. Я должна быть сильной, я не могу повернуть назад.
— И я должен тебе поверить? Должен развесить уши и поверить бабе, которая была замужем за моим злейшим врагом? Для чего мне это? Чтобы твой ненаглядный заманил меня в ловушку? Я что, похож на идиота?
Каждое его слово впивается в мою кожу ржавыми гвоздями, царапает, ранит. Какая же я дура, какая наивная идиотка. Надо было слушать внутренний голос. Я же знала, в глубине души знала, что этим всё закончится. Но так приятно было держаться за последнюю иллюзию — только из-за неё и выжила.
Всё, чего мне хочется сейчас — сжаться в комок, заползти в самый дальний угол и никогда-никогда оттуда не выходить.
Крымский злой — мне даже не нужно видеть его лицо, чтобы ощущать это каждой клеткой. И когда он подходит снова и на этот раз грубо прижимает к стене, обхватывает пальцами подбородок, фиксирует моё лицо и сверху-вниз заглядывает в глаза, всё что мне остаётся — выдержать этот молчаливый поединок.
— Он тебя прислал? Признавайся! — требует, а хватка на подбородке становится невыносимо болезненной.
— Нет! — выкрикиваю и пытаюсь вырваться, но кто бы мне позволил. — Нет-нет! Я сама!
Мне снова причиняют боль, снова чужая ярость разрывает мою душу на куски, но я одна в этом виновата. Во всём и всегда только моя вина. Лучше бы мне умереть на том полу или после в больнице, вместе со своим ребёнком умереть, честное слово, чем каждый миг рассыпаться на части, ненавидеть и не иметь возможности эту ненависть погасить хоть чем-то.
— Я не знаю, Зла-ата, какую аферу придумали вы с муженьком, но у вас явно не получилось. Я тебе не верю и не хочу верить, — усмешка на губах, от которой у меня мороз по коже. — Но я вот сейчас подумал и решил, что ты мне ещё пригодишься.
2 глава
Злата
Крымский
Это нервы, убеждаю себя, но на сердце неспокойно. Ведь, когда мы шли с лысым сюда, даже каблуки мои не стучали по полу, а тут такой отчётливый и громкий звук.
— Неужели не боишься? — усмехается Артур, а я пожимаю плечами.
— Мне скрывать нечего, и я действительно пришла сюда сама. Ваша воля мне не верить.
— Такая упёртая, — качает головой, и взгляд полосует кожу. — Я же всё равно тебя сломаю.
Он заявляет это так легко и просто, будто бы для него это обычная практика — ломать людей, подчинять их своей воле, выкручивать, подобно мокрому пододеяльнику. И я верю, что при желании у него это получится. Только… только нельзя разрушить то, чего не существует. Меня уничтожил Коля. Вряд ли кто-то способен сделать со мной что-то похуже.
Но я молчу об этом, потому что сейчас Крымскому не нужны мои рассказы о горькой доле. Потом. Потом я обязательно найду способ его убедить, докажу.
Если жива останусь.
Дверь распахивается, и на пороге оказывается высокий короткостриженный мужчина. На нём кожаная куртка с, кажется, тысячей заклёпок и каких-то бляшек. Я смотрю на него искоса, а он не видит никого, кроме Крымского.
— Эту — на базу, — бросает короткий приказ Артур, а я смотрю прямо в его ледяные глаза и зачем-то провожу тыльной стороной ладони по губам. Не знаю зачем, неосознанно. На коже остаются красные пятна, я перевожу на них взгляд, и меня утягивает в чёрную воронку памяти, на дне которой пахнет кровью и падалью.
Меня снова пытаются схватить за руку, но я веду плечом и бросаю короткое: “Я сама”.
— Только не дёргайся, я нервный, — абсолютно равнодушно заявляет очередной провожатый и подталкивает меня к двери.
Господи, по уши вляпалась.
— Налево, крошка, — за спиной, и я следую очередному приказу. Перед глазами двоится, я едва разбираю дорогу перед собой, словно всё вокруг затянуло плотным смогом. Даже запах гари ощущаю.
И снова никого вокруг, и только многочисленные железяки на куртке моего провожатого грохочут набатом. Вот, что я слышала, оказывается.
Спиной я ощущаю липкий взгляд на себе — острое чувство дискомфорта, словно мне за шиворот кинули змею, и сейчас она ползает под платьем, извивается. Вздрагиваю, даже плечами передёргиваю, кручу головой — делаю всё, чтобы сбросить с себя эту иллюзию.
— Направо, — и я сворачиваю, ощущая себя отбывающей наказание за страшное преступление. Только руки за спину не заламывают и к стене лицом не прижимают, а так один в один.
Пока я плаваю в мареве тяжёлых раздумий, мы оказываемся у стальной двери, и она сама, без чей-то помощи, разъезжается.