Впусти меня
Шрифт:
Она принялась ждать. Жар, обжигавший кожу, был мучителен, но не невыносим. Бороться со сном было куда тяжелее. Стоило лишь на минуту расслабиться, как дыхание прекращалось, свет в ее сознании начинал стремительно меркнуть, и приходилось широко распахивать глаза и мотать головой, чтобы он снова включился.
В то же время необходимость быть начеку была для нее посланием свыше — она не давала ей думать. Все ментальные усилия уходили на то, чтобы не заснуть. Места для сомнений, раскаяния или поиска
Ровно в восемь вошла сестра.
Когда она открыла рот, чтобы произнести «Доброе утро!» или что уж там говорят медсестры по утрам, Виржиния прошипела:
— Тсс!
Рот медсестры захлопнулся с удивленным щелчком, она нахмурила брови, подошла в сумеречном свете к постели Виржинии, склонилась над ней и сказала:
— Так, ну и как мы...
— Тсс! — прошептала Виржиния. — Извините, не хочу его будить. — Она мотнула головой в сторону Лакке.
Сестра кивнула и понизила голос:
— Понятно. Но мне нужно померить вам температуру и взять анализ крови.
— Хорошо. А вы не могли бы... выкатить его отсюда?
— Выкатить?.. Так мне его разбудить?
— Нет. Просто выкатить его кровать.
Сестра взглянула на Лакке, будто решая, возможно ли вообще то, о чем ее просят, затем улыбнулась и ответила, покачав головой:
— Думаю, в этом нет необходимости. Измерим температуру орально, если вы стесняетесь...
— Не в этом дело. Пожалуйста, вы не могли бы... просто сделать, как я прошу?
Медсестра бросила взгляд на часы:
— Вы меня извините, но у меня есть и другие пациенты, которые...
Повысив голос насколько это было возможно, Виржиния прошипела:
— Умоляю вас!
Медсестра отступила на шаг назад. Ей явно сообщили о ночных событиях. Глаза скользнули по ремням, стягивающим руки Виржинии. Вид ремней ее немного успокоил, и она снова приблизилась. Теперь она говорила с Виржинией, как если бы та была умственно отсталой.
— Видите ли, я... мы... Чтобы иметь возможность вам помочь, нам нужно...
Виржиния закрыла глаза, вздохнула и смирилась. Она произнесла:
— Вы не могли бы поднять жалюзи?
Медсестра кивнула и подошла к окну. Когда она отвернулась, Виржиния, дернувшись всем телом, скинула одеяло и теперь лежала в постели обнаженная. Затаила дыхание. Зажмурилась.
Конец. Вот теперь она была бы не прочь отключиться. Она попыталась вызвать то состояние, с которым боролась все утро. Бесполезно. Вместо этого случилось то, о чем так часто говорят: вся жизнь пронеслась у нее перед глазами, как кинопленка.
Птенец, которого я держала в картонной коробке... Запах свежевыглаженного белья в прачечной... Мама, выпекающая булки с корицей... Папа, запах его трубки... Пэр... Домик в деревне. Мы с Леной, гигантская
Глухой треск поднимающихся жалюзи — и она погрузилась в море огня.
Как всегда, в десять минут восьмого его разбудила мама. Как всегда, Оскар встал, позавтракал, оделся и, как всегда, в половине восьмого обнял маму, провожая ее на работу.
Все как всегда.
Он, конечно, испытывал беспокойство и дурные предчувствия — но для первого учебного дня после выходных в этом тоже не было ничего необычного.
Оскар положил в сумку учебник по географии, атлас и невыполненную домашнюю работу, и в семь тридцать пять он был собран. До выхода оставалось пятнадцать минут. Может, сделать эту чертову домашнюю работу? Да ну, нет сил.
Он сел за письменный стол и уставился в стену.
Значит, он все же не заразился? Или это просто инкубационный период? Нет. Тот мужик... У него это заняло всего несколько часов.
Я не заражен.
Ему следовало бы испытывать радость, облегчение. Но он ничего не чувствовал. Зазвонил телефон.
Эли! Что-то случилось...
Он бросился в прихожую, схватил телефонную трубку.
— Оскар!
— Э-э-э... Здравствуй, сын.
Папа. Всего лишь папа.
— Привет.
— Э-э-э... Ты, значит, дома?
— Убегаю в школу.
— Да-да, тогда не буду тебя... Мама дома?
— Нет, ушла на работу.
— Ну да, я так и думал.
Оскар сразу все понял. Вот почему он позвонил в такое неподходящее время — он знал, что мамы не будет дома. Папа прокашлялся.
— Слушай, я это... Я что хотел сказать... Как-то у нас в субботу вышло неважнецки.
— Да.
— Да. Ты маме рассказал?
— А сам-то как думаешь?
На том конце трубки стало тихо. Только статическое шуршание телефонных проводов длиной в сто километров. Он представил себе нахохлившихся ворон, сидящих на проводах, пока под их когтями проносятся сотни разговоров. Папа снова прокашлялся.
— Короче, я это... спросил про коньки — они твои.
— Мне пора.
— Да-да, конечно. Ну, удачи в школе.
— Ага. Пока.
Оскар положил трубку, взял сумку и пошел в школу.
Он ничего не чувствовал.
До начала урока оставалось пять минут, и большая часть одноклассников толпилась у входа в класс. Чуть замявшись, Оскар закинул сумку за плечо и направился к классу. Все взгляды обратились на него.
Прогон сквозь строй. Темная.