Возвышенное
Шрифт:
Ее руки скользят по его груди, и это плотные прикосновения, не такие еле ощутимые, как раньше. Его кожа словно приветствует ее кончики пальцев. Целуя его лицо, шею, уши, она тихо спрашивает:
– Ты в порядке?
Он кивает. Это место самое насыщенное из всех, где он был. И Люси ощущается лучше, чем когда-либо. Чем что-либо еще. Лучше, чем стекающая по холодной коже теплая вода, или тающий сахар на его языке. Лучше быстрого секса и скоростного спуска на велосипеде.
– Ты стонешь, – смеется она.
– Я в раю.
Она замирает, и пальцы застывают
– Это не так.
– Я не это имел в виду. Успокойся, Импульсивная Девочка. Это метафора, – она откидывается назад и смотрит на него. – Ты думаешь, я спятил, да? Думаешь, это безумие? – говорит он, вдруг обеспокоенный интенсивным выражением ее глаз и серо-зелеными вихрями в них.
– Да, – теснее прижимаясь к нему, говорит она. Она посасывает мочку его уха. Потягивает его волосы. – Нет, – извиваясь на нем, шепчет она. – У нас с тобой есть кое-что не абсурдное.
– Много всего не абсурдного, – заявляет он, почему-то ощущая покалывание по телу. – Мы – не абсурд. Это… – он ищет верное окончание и, смеясь, выдает: – Ты мертвая, а я где-то между мирами прямо сейчас.
– А-а, это, – говорит она ему в шею. – Ну да, не абсурд вообще.
Его руки изучают ее талию, ребра, грудь, становясь дикими и нетерпеливыми, зудящими, чтобы почувствовать каждый миллиметр.
Хотя какая-то часть его понимает, что Люси ощущается просто как девушка – мягкие изгибы и чутко реагирующая на прикосновения кожа, намекающие вздохи – большая часть все-таки думает, что Люси ощущается как никакая другая девушка. Она нежнее, ее звуки – лучшие на свете. Он хватает ее за бедра и сжимает. Она тут же сдавленно стонет.
Она улыбается.
– Тебе нравится сжимать?
– Что? – он поднимает голову, пытаясь по ее глазам понять смысл вопроса. Они медово-карие, и в них голод.
– Ну, представь картинку со своей бывшей.
– Картинку с мероприятия Winter Formal?
Она кивает.
– Ты хватаешь ее бедра. Хватаешь так, словно действие тебе знакомо.
Он усмехается.
– Так по-девчачьи – обратить на это внимание. «Словно действие тебе знакомо». Что это вообще значит?
– Словно ты обнимал их много раз.
– Давай не будет говорить о моей бывшей прямо сейчас, прошу тебя.
– Я серьезно. Тебе не хватает этого, быть с девушкой, которую ты вот так можешь схватить?
– Нет, – она скептически смотрит на него. – Я хочу быть с тобой, это правда. Но я не настолько сильно хочу секса, чтобы заняться им с кем-то еще.
Она старается спрятать улыбку, хотя Колин не понимает, почему.
– Позволь появиться этой улыбке, – говорит он. – Я так сильно схожу с ума по тебе и твоим бедрам, которые не могу сжимать.
Улыбкой Люси можно осветить небольшой город.
– Ты такая горячая, – шепчет он.
Чтобы доказать, что он неправ, она берет небольшую горсть снега со скамьи и прижимает к своей груди. Снег остается там, посверкивая кристалликами в неземном голубоватом свете. Ее кожа медленно впитывает его.
Он воображает, что их тела этакие хищники, они должны что-то украсть и вобрать в себя, чтобы
– Расскажи мне что-нибудь, – просит она.
Некоторое время он смотрит на огромное небо, прежде чем в его голове появляется картинка.
– У моих родителей была огромная двуспальная кровать. У ее изножья стоял деревянный комод, который моя бабушка привезла то ли из Тибета, то ли из Таиланда, то ли еще откуда-то. Я прыгал на кровати, поскользнулся и об его угол сломал себе ключицу.
Люси вздрогнула, как от удара, и это его смешит, ведь что у нее может сломаться?
– В общем, моя мама отправила меня в отделение неотложной помощи, и мне наложили самый неудобный в мире гипс, мы называли конструкцию вешалкой. Мне тогда было почти шесть лет. Это было незадолго до их смерти.
У него иссякли слова. Это не самая интересная и не самая длинная история. Это был первый раз из многих последующих, когда он сломал ключицу. Он теребит кончики ее волос, связывая их в узелки и тут же распутывая.
– Ты скучаешь по своим родителям?
– Иногда. Это то немногое, что я о них помню. И иногда жалею, что не знал большего, чтобы и скучать еще больше.
Каким-то образом он чувствует, что это хорошо, что они ведут такие тяжелые разговоры, этим они успокаивают и утешают друг друга.
– Что еще ты помнишь?
Он может понять, почему Люси кажется завороженной вероятностью, что часть жизни Колина окажется такой же разбитой на кусочки, как и ее. О своих родителях у Колина сохранились частичные воспоминания, которые поддерживались фотографиями и рассказами Дот и Джо.
– Немного. Большая часть воспоминаний связана со мной. Папа был немного своеобразный. Уверен, сейчас бы он меня дико смущал, – смеется он. – С ним было весело играть на полу. Он носил меня на плечах. Рассказывал мне слишком много подробностей о животных в зоопарке. Такой вот папа. Моя мама была очень заботливая. Вообще-то, они оба были такие, особенно после смерти Каролины. По крайней мере, пока она не потеряла рассудок, мама была очень тихой, любила читать, сочинять и размышлять обо всем на свете. Она не хотела, чтобы я много бегал и навредил себе. Дот говорит, именно поэтому я такой сумасшедший сейчас. Что я такой же, как и они, только вывернутый наизнанку, ну, как бы с другим знаком. Я осторожнее внутри. Она говорит, вот почему со мной так легко быть, но меня так трудно понять.
Люси что-то рисует у него на груди, какие-то спирали или линии. Тут он понимает, что она рисует сердце. Но не такое, как на валентинке, а настоящее. Он обращает внимание на отсутствие своего пульса и понимает, что он бестелесный. Внезапно он чувствует, что его грудь сминается внутрь, как бумажный пакет. Он хватает ее руки и удерживает их.
– У них был счастливый брак? – спрашивает она.
– Надеюсь. Они ведь умерли, когда мне было только шесть, поэтому… – он смотрит в сторону кристально-голубого озера. – Каролина умерла сразу после того, как мы сюда переехали. Не думаю, что это укрепило их брак.