Возвращение
Шрифт:
Слушал жадно, сосредоточенно; потом кивнул.
— Мечтатель. Романтик. В грязи, в крови, в окопной вони страстно ждал, как вернётся домой и ему навстречу выбежит твоя мамка — нарядная, радостная, в тех самых туфельках, которые он ей намечтал и мысленно видел их, эти туфли, вдыхал запах кожи, из которой сапожник их стачал. А ты ни хрена не понял… Безнадёжно испорченного Платонова списали. Книжки, набухшие от воды, пошли волнами, глянцевые обложки вспучились. Алику удалось спасти несколько нетронутых экземпляров. Остальные вынесли во
Как часто он вспоминал, уже на ощупь, те книги времён перестройки! Вспоминал, механически засовывая в конверты начинку (плотный, тонкий), потому что некоторые тонкие напечатаны были на такой же шершавой бумаге, как и те книги, но моментально раскупались, несмотря на хлипкие распадавшиеся страницы.
Ногтем отгибал клапан конверта, другая рука тянулась к стопкам рекламок — одна плотная, одна тонкая; конверт — плотная, тонкая…
Шахтёр унёс подмокшего Платонова и появился снова чуть ли не на следующий день. Они закурили на скамейке напротив.
— Есть идея. — Шахтёр привычно сощурился от дыма. — Письма можно издать: сначала в журнале, с продолжением из номера в номер, а потом отдельным сборником.
Ушлый Шахтёр уже договорился с редактором нового журнала.
— Кореш мой старый. Он знает: я что попало не предложу. Приноси письма.
От такой перспективы захватывало дух. Предстояло заручиться официальным согласием на публикацию от наследников. Алику понравилось весомое слово наследники, серьёзное отношение к затёртым бумажкам, но простая мысль отрезвила: письма хранила тётка, которая несколько лет лежала на кладбище; где письма, и кого считать наследниками? Сдуру сунулся к матери, слишком поздно осознав ошибку.
— Что за вопрос? Я наследница, конечно, мне и решать.
…о чём она с обаятельной улыбкой сообщила Шахтёру, которого привёл Алик. Последовал неизбежный кофе, тоненькие ломтики лимона на блюдце, нарядно зашуршала фольга разворачиваемого шоколада. «Может быть, хотите чего-то покрепче?» — «Спасибо, кофе достаточно крепкий». Чувствовалось, что ему хотелось поскорее приступить к делу, но приходилось считаться с болтовнёй хозяйки.
Завидую вам, журналистам, у вас такая интересная работа… Знаете, я тоже могла бы писать — в жизни случаются яркие моменты, память инструмент ненадёжный… Конечно, профессионал — это иначе… Расскажите о своей работе!
Шахтёр подцепил прозрачное колёсико лимона и опустил его в чашку. Вопреки привычке, сигарету держал в пальцах и вовремя стряхивал пепел. Алику хотелось «чего-то покрепче», но мать не повторяла предложения.
— Могу я взглянуть на письма?
Лидия замялась. Письма, видите ли, хранятся — в смысле, хранились — у моей покойной сестры. Не могу смириться с потерей до сих пор беру трубку, чтобы позвонить — и вспоминаю… Мы были очень преданы отцу… преданы до исступления.
— Сочувствую, — вставил Шахтёр. — А где
Лидия растерялась. Она приготовилась к долгой уютной беседе (подведённые глаза, старательная укладка), чтобы блистать остроумными репликами, и недоверчиво всматривалась в хладнокровное усатое лицо: неужели ничего, кроме писем, его действительно не интересует?
— Откровенно говоря, затрудняюсь… возможно, сестра передала письма моей дочери, хотя сомнительно…
— Подскажите, пожалуйста, как мне связаться с вашей дочерью?
Лидия закурила. Скорбная морщинка легла на переносицу.
— Я, собственно, предвидела, что дорогие для меня письма могут пропасть, поэтому мы с сыном (кивок в сторону Алика) их выучили наизусть. У вас есть магнитофон?
— Я звукозаписями не занимаюсь. К тому же любую запись можно оспорить — ни вы ни я не сможем доказать, что это не художественный вымысел. Я надеялся, что вы располагаете документальным материалом. Очень жаль. Я хотел бы поговорить с вашей дочерью, вдруг письма у неё?
— Не думаю, — мать покачала головой. — Она наверняка выбросила. Будь они у меня, я помогла бы вам в работе — отец писал в окопе, там ошибки, запятые пропущены …
— Письма должны быть аутентичными. Материал принято публиковать в оригинальном виде. Таковы правила.
Шахтёр встал. Его цигарка привычно повисла на губе. Он поблагодарил за кофе, попрощался и направился к двери.
Она всё врёт, Ника не выбросила, она никогда бы… Почему он не сказал это вслух, не вышел с ним, ведь уже двинулся было, но оклик матери и дверной щелчок совпали, тот уже спускался по лестнице.
— Тоже мне, журналист. — Зажигалка полыхнула пламенем, мать закурила. — Ни за что не доверю ему папины письма!
Конечно, не доверишь — их у тебя нет.
Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая…
…На телефонный звонок никто не ответил. Едва он положил трубку, телефон затрещал. Громко, панически закричала Валюха: «Не просыпается!.. Всю бутылку вылакал, я вчера принесла…» Такое бывало: Жорка вошёл в глухой торчок, и чем он закинулся перед Валюхиной бутылкой, можно было только гадать. Мать устраивала его в одну и ту же камерную неприметную больничку, где он подолгу лежал под капельницей, с измученным и чужим грязно-гипсовым лицом, медленно оживая.
Так начался субботний день в том августе — проклятый день в проклятом августе. Капельница Жорке не понадобилась. Алик не мог смотреть на его мать, а ей было безразлично, смотрит кто-то на неё или нет. Валя принесла стакан с водой, так и оставшийся невостребованным. Жоркиного лица не было видно, словно человек отвернулся к стене и уснул, протянув руку к подушке — безвольную неживую руку с одинаковыми тёмными точками похожими на укусы насекомых.
Только рука запомнилась.
Жизнь, обречённая на успех — жизнь обречённая. Жизнь длиною в двадцать восемь лет.