Возвращение

Хазанов Борис

II

Не помню, чтобы я просыпался, радуясь предстоящему дню. Утро для меня время трезвой безнадежности. Обстоятельства тут ни при чем; причины скорее внутренние. Утро заглядывает в мое жилье, слезы дождя стекают по стеклам, диктор читает последние известия, не отличимые от вчерашних. Я не стал бриться, что было бы совершенно излишним. Позавтракал чем бог послал.

Вероятно, мне надо представиться. Надо ли? Nomina sunt odiosa1. Те, кто со мной знаком, знают, как меня звать, для незнакомых не всё ли равно? Платон говорит (устами Сократа), что имена следует давать, не погрешая против природы. Прав ли он, не берусь судить, верно, во всяком случае,

что имя, которое вам дали, в самом деле становится частью вашего естества, как горб или кривой нос. Я существо мужского пола. Об этом можно догадаться по глагольным формам, мною употребляемым. Мне пошел пятый десяток, примерно столько же мне можно дать, взглянув на меня. Я уже не молод, но еще не стар. Роста я невысокого, особо располагающей внешностью похвастаться не могу. Если женщины изредка оказывают мне внимание, то это объясняется лишь недоразумением. Далее, я не являюсь подданным этой страны, хотя живу здесь постоянно. На вопрос, нравится ли мне здесь, я могу ответить: да, потому что всегда можно отсюда уехать. Не всякому государству можно поставить в заслугу, что оно не держит своих подданных на цепи.

В четверть восьмого (мои часы спрятаны под рукавом балахона, на мне просторные штаны неопределенного цвета, на голове антикварная фетровая шляпа, башмаки просят каши) я поднимаюсь по широким ступеням храма св. Иоанна Непомука, расстилаю коврик, вернее, то, что некогда было ковриком. Рядом со мной стоит бутылка красного вина, наполовину опорожненная, это наводит на мысль, что я успел подкрепиться спозаранок. Таков в двух словах мой "имидж". Что же касается моего характера, моей психики, менталитета или как там это называется, то важная черта его состоит в том, что я остаюсь самим собой и в то же время обозреваю себя со стороны. При кажущейся несообразности моего существования я сохраняю безупречный контроль над собой. Порядок есть порядок; внутри некоторой безумной системы царствует логика. Это правило одинаково применимо и к произведениям искусства, и к снам, и к нашей жизни. Я сижу, прислонившись к колонне. Головной убор покоится между ног.

Итак, мы можем считать, что рабочий день начался, время подумать о душе, поразмыслить о моей профессии, одной из древнейших. Но день сулил мне неприятности. Я должен был их предвидеть.

Буквально гроша не успел я собрать, как из-за угла (церковь стоит у поворота на магистральную улицу и несколько особняком) выступил субъект, в котором я без труда распознал собрата по ремеслу; возможно, он поджидал меня. Он склонил взгляд на мою шляпу, как заглядывают в высохший колодец. Я извлек из-за пазухи стаканчик, налил ему. Он отпил глоток и выплюнул.

"Дрянь".

Я пожал плечами: дескать, что поделаешь.

"Погодка,- по-русски сказал он, садясь рядом.- Давно тут пасешься?"

Человек протянул корявую ладонь.

"Вальдемар. Можно просто Вальди. А тебя как? Ты что, инопланетянин?"

Я искоса взглянул на него и сказал:

"Каждые семьдесят шесть лет комета Галлея появляется на нашем небе".

"Да ну?" - сказал он лениво.

"Каждые полторы секунды на Земле совершается три тысячи убийств".

"Я думаю, больше".

"Восемнадцать с лишним тысяч изнасилований".

"У бабы не всегда поймешь,- заметил он,- хочет она или не хочет.- Закончив разговор, он поднялся.- Собирай манатки, пошли".

"Куда?"

"Здесь всё равно ничего не соберешь".

"Я собирал".

"Пошли, я тебя с нашими познакомлю. Кому сказали! А то хуже будет",добавил он.

С ковриком под мышкой я поплелся за ним;

тот, кто знает город, может мысленно проследить наш маршрут. Через сеть переулков мы брели по направлению к Северному кладбищу. Дождь перестал. Исчезли нарядные вывески, с каждым перекрестком дома становились ниже и неказистей, уличное движение всё реже. Жалкое солнце осветило скучные, пустынные кварталы, где я никогда не бывал. Утро можно было считать потерянным. Оставалось не так уж много времени до полудня, когда мне надлежало отправляться на вторую работу.

"Слушай, Вальди..." - пробормотал я.

"Сейчас всё узнаешь. Ты про такого композитора слышал: Вивальди?"

Мы шагали мимо низких слепых окон, горшков с мертвой геранью, мимо заборов и подворотен, завернули в хозяйственный двор, пробрались между фургонами и штабелями пустых ящиков; это были задворки магазина, выходящего на другую улицу. Во дворе стоял трехэтажный дом с пыльными окнами и зияющим входом, вошли, там оказалась узкая каменная лестница, шаткие железные перила, выщербленные ступеньки. Вальдемар трижды стукнул кулаком, выждал и стукнул еще раз. Некто со съехавшей вбок физиономией - в народе говорят: косорылый впустил нас в полутемную прихожую. Коридор загроможден рухлядью, с кухни тянет пригорелым, пованивает отбросами.

В большой комнате сидел перед самоваром человек с наружностью отставного профессора, в бороде, в пенсне, с высоким залысым лбом, в парчовом халате, как будто сшитом из театрального занавеса, продранном под мышками и на локтях. Рядом на стуле стоял проигрыватель.

"Вивальди привел",- доложил косорылый.

"Астрономией интересуется,- пояснил Вальдемар,- говорит, комета Галлея... каждые сто лет".

"Семьдесят шесть",- презрительно сказал я.

"Да неужто?
– удивился профессор.- Вы действительно так думаете?"

"Это установленный факт",- возразил я.

"Нет, вы это серьезно?"

Человек за столом обратил вопросительный взор к Вальдемару. Тот пожал плечами, профессор шумно втянул воздух через волосатые ноздри и насупился. Наступило молчание, затем он промолвил:

"Этот вопрос стоит обдумать. Подстилку можете положить в угол..."

Он сделал знак косорылому. Меня отвели в другую комнату, где было еще грязнее. С топчана поднялся детина огромного роста, гривастый, с челкой до бровей, и, не говоря худого слова, врезал мне по уху. Я пошатнулся и чуть не сел на пол.

"Ты чего?.. Что такое?.." - лепетал я, закрываясь руками, и получил вторую затрещину.

В дверь всунулся Вивальди.

"Ты зачем коллегу обижаешь, Дёма? Нехорошо!"

"Ы-ы!" - проревел Голиаф и ощерился, делая вид, что хочет броситься на него.

"Да ладно тебе..." Поддерживаемый с двух сторон Вальдемаром и субъектом с несимметричной физиономией, я был препровожден назад в гостиную, где профессор в халате пил из блюдечка чай.

"Безобразие!
– сказал он.- Где вторая чашка? И пирожные. Кто сожрал пирожные, признавайтесь, суки".

Передо мной поставили чай, явилось и блюдце с полурасплющенным пирожным.

"Сливки?" - осведомился профессор.

Просверлив меня взглядом, он проговорил:

"Пошли вон!.. (Это относилось не ко мне.) Дёме передать, чтоб больше не смел".

Мне он сказал:

"У него тяжелая рука. Этак и убить можно. Но! Порядок есть порядок. Вот так. Лицензия у вас имеется?"

"Какая лицензия?"

"Какая, какая, в гроб твою мать! Полицейская, какая же еще! Полиция дает разрешение на занятие промыслом. Вы что, впервые об этом слышите? Пейте чай".