Возвращение в Ахен
Шрифт:
Снял с полок коробки и банки, поставил их на стол. Потом принялся растапливать козий жир. Работая, Эоган то и дело поглядывал на раненого. Было что-то знакомое в чертах его лица, хотя кузнец был уверен, что они никогда прежде не встречались. Прямая линия рта, широкие скулы, пушистые светлые ресницы, острый нос с россыпью бледных веснушек.
Он снова отвернулся и начал сматывать длинные льняные полосы для перевязки. Стоя к незнакомцу спиной, Эоган слышал, как тот снова невнятно забормотал, потом тяжело задышал и задвигался, стараясь
Раненый закричал и никак не мог пробудиться. Он давился и хрипел, пытаясь крикнуть в голос и разбудить себя, но у него ничего не получалось. Он заметался и сразу почувствовал, что его удерживают чьи-то руки.
И тогда, простонав, он тихо позвал:
— Аэйт…
Кузнец вздрогнул от неожиданности, а потом едва не рассмеялся. Ну конечно же!.. У незнакомца было лицо Аэйта, только старше лет на пять и не такое конопатое. Эогану сразу стало намного легче. По крайней мере, одна загадка решена: он знает имя этого человека и представляет себе, чего от него можно ожидать.
Однако тут же возникли новые загадки, и Эоган не мог пока найти им объяснение. Придется ждать, пока брат Аэйта придет в себя и сможет разговаривать. Если он только захочет что-либо говорить.
Эоган вздохнул и принялся накладывать повязку на ту рану, что прошла в нескольких дюймах от сердца.
Через час, когда дыхание Мелы стало более ровным, Эоган прибрал окровавленные тряпки и таз с розоватой водой, устало сполоснул лицо и руки и занялся обедом. Поставил на стол две глиняных плошки с репной кашей, отломил от ржаного хлеба половину, положил две ложки. Потом взял с полки глиняную лампу, подлил в нее масла, зажег фитилек и направился в оружейную кладовую.
Это была крошечная комнатка без окон, темная, тесная. Здесь хранилось такое количество стали, что у Эогана всякий раз, как он заходил туда, появлялся во рту металлический привкус. У входа висел тяжелый темный занавес с кистями — от злого духа.
Эоган поднял лампу повыше и, выступая из темноты, на стенах засветилось оружие — короткие тесаки и длинные мечи, тонкие кинжалы с трехгранными клинками, хищные гизармы, алебарды, медные бляхи для щитов.
Но кузнец пришел сюда неради оружия. Здесь, в тесноте и мраке, скрывалась вдова Гатала — Фейнне.
Один только кузнец знал, почему она прячется.
Это случилсь в тот день, когда погибших провожали в безмолвный мир, где ревет огонь и не слышен голос человека. У Эогана до сих пор стоял перед глазами мертвый Гатал, некогда великолепный Гатал — с черным разорванным горлом и синеватыми щеками, словно бы втянутыми внутрь. Волнистые белокурые волосы опалены, как будто перед смертью он бежал сквозь пламя, ресницы сгорели. Рот приоткрыт, и это неожиданно сделало его похожим на изможденного старика. Он лежал на крестообразно сложенных дровах, обложенный
Фейнне в своем белом платье с летящими по подолу цаплями стояла рядом и все не могла выпустить из рук его окоченевшую руку.
Стоя в головах убитого, Эоган держал за волосы одного из пленных. Народ Эогана и Фейнне до сих пор поил Черную Тиргатао человеческой кровью. В день, когда погребали Гатала, им хотелось, чтобы Смерть осталась довольна ими.
Глухо стучали о щиты рукояти мечей. Из толпы вышла женщина и подала Эогану чашу, в которой дымилась какая-то горячая жидкость. Эоган принял чашу и поднес ее к губам пленного. Тот выпил.
Это был худенький парнишка, может быть, на два или три года старше Аэйта. Он был бледен до синевы, однако не дрожал, не шарил по толпе глазами, и зубы у него не стучали. Когда он выпил, Эоган отобрал у него чашу и бросил ее себе под ноги. Глиняная посуда разлетелась на куски.
Прошло несколько минут, и глаза пленника расширились и восторженно заблестели, губы дрогнули в улыбке. И тогда Эоган спросил его, слегка потянув за волосы:
— Кого ты видишь сейчас перед собой?
— Я вижу Эсфанд, мою мать, — ответил он.
— Как твое имя?
На этот вопрос нельзя было отвечать. Имя даст колдуну ключ к его жизни. Но юноше было безразлично, потому что напиток уже лишил его воли. И он ответил:
— Эсфандар.
Огонь уже начал потрескивать. Хворост занялся. В ногах Гатала стал подниматься белый дым.
Не глядя, Эоган протянул руку, и ему подали новый меч, ни разу не побывавший в битве. Эоган с силой надавил на плечи Эсфандара и вынудил его встать на колени, потом лечь лицом вниз. Он подчинился, точно во сне, и только сильно вздрогнул, ощутив прикосновение стали.
— Тиргатао! — закричал Эоган звенящим голосом. — Черная Тиргатао с огненным рогом!
Мгновение было тихо и только трещали тонкие ветки в погребальном костре. И вдруг огонь взревел, и над распростертым телом вождя поднялась исполинская черная тень женщины, окутанной клубами густого дыма.
— Кто меня звал? — угрожающе проговорила она.
— Я, — ответил кузнец.
— Назови свое имя, человек с мечом для жертвоприношений, — прозвучал хриплый голос.
— Зачем оно тебе, Черная Тиргатао? Вот Эсфандар, сын Эсфанд. Возьми его кровь, а взамен окажи нам услугу и забери к себе наших погибших.
Смерть засмеялась. Теперь в ее голосе звучали алчность и нетерпение. Эоган глубоко вздохнул и резким движением вонзил меч в затылок юноши. Эсфандар ударил по земле босыми пятками и замер. Кузнец бросил меч рядом с телом. Пылающие руки черной богини простерлись над Гаталом.
И тут раздался гневный крик Фейнне:
— Не смей его трогать!
Эоган метнулся к сестре, схватил ее за плечи, зажал ей рот ладонью. Смерть повернулась в сторону Фейнне и встретила яростный взгляд ее светлых глаз, сверкающих над огрубевшими пальцами Эогана.